«Как же так? Ведь я наблюдал внизу такую иллюминацию, а сюда поднялся – и вижу более чем скромную картину». Разочарованный, я тем не менее еще раз задумчиво вгляделся в ложившиеся вокруг тени, и тут меня посетила одна мысль: «А с другой стороны, разве не напоминает эта ситуация всю мою жизнь в целом? Я думаю, что света в ней ровно столько же, ничуть не больше, а на самом деле она, возможно, светит гораздо, гораздо ярче, чем мне видится, – как огни этого домишки. И возможно, именно такие вот отблески, которые ведать не ведают, замечаю я их или нет, как будто невзначай жизнь мою и поддерживают…»
Захваченный этой неожиданной мыслью, я еще долго не мог покинуть холодную, окутанную снежным сиянием веранду.
По-настоящему тихий вечер. Сегодня меня вновь занимают непрошеные мысли, и я их не гоню.
«Я не счастливее прочих, но и несчастным меня не назовешь. Помнится, раньше мечты о счастье и других подобных вещах невероятно волновали нас, сейчас же я при желании могу вовсе выкинуть их из головы. И, как ни парадоксально, возможно, именно теперь я сумел подступить к счастью ближе, чем когда-либо прежде. Сердце же мое не обнаруживает перемены: в нем теперь лишь немного больше грусти, однако и радость ему не чужда… Возможно, я остаюсь столь безмятежен, поскольку живу вдали от людей, стараясь не нарушать своего уединения, и за то, что мне, человеку слабовольному, такое под силу, я склонен благодарить одну лишь тебя. Тем не менее меня никогда – слышишь, Сэцуко? – ни разу до сих пор не посещала мысль, будто ты – причина моего нынешнего одиночества. Что бы я ни делал, я делаю, в конечном счете, по собственному решению и желанию. А даже если в своих поступках я все-таки оглядываюсь на тебя, то мне самому все равно кажется, что думаю я лишь о себе: видимо, настолько крепко – неоправданно, незаслуженно крепко – сжился я с твоей любовью. Видимо, до того бескорыстно, до того самозабвенно ты меня любила…»
Пока в голове моей крутились эти мысли, я, будто озаренный внезапной идеей, поднялся вдруг на ноги и вышел из коттеджа. Остановился, по своему обыкновению, на веранде: нескончаемые завывания ветра, гуляющего, похоже, где-то неподалеку – на самых подступах к долине, слышались далеким эхом. Не сходя с веранды, я стоял и прислушивался, словно специально покинул дом единственно для того, чтобы послушать этот обманчиво далекий шум. Поначалу все, что составляло расстилавшуюся внизу долину, сливалось для меня, окутанное снежным сиянием, в единое пятно приглушенного белого света, но пока я стоял и слушал, глаза мои, вероятно, привыкли к нему – или же я сам, не сознавая того, принялся по памяти дописывать привычную картину? – только из сияния постепенно, одна за другой, начали проступать отдельные формы и линии. До чего они стали мне близки, до чего близка стала эта долина, прозванная Счастливой… Вот оно что; действительно: похоже, обжившись здесь, я и сам проникся теми же чувствами и готов уже согласиться с людьми, давшими ей такое название… Но как же тут тихо: за долиной гуляет сильный ветер, а в долине – тишина. Разве что раздастся иногда легкий шорох сразу за моей лачугой, но это, вероятно, трутся друг о друга ветви иссушенных холодом деревьев, когда долетает до них наконец из дальних далей ветер. Да время от времени, словно отзываясь на его порывы, с тихим шуршанием соскользнут два-три верхних листа с вороха опада, лежащего у моих ног…
Наоко,
я начинаю дневник с мыслью о том, что когда-нибудь его прочтешь ты. Сейчас тебе не хочется со мной разговаривать, но очень может статься, что позже, спустя годы после моей смерти, настанет день, когда ты подумаешь: как жаль, что мы не поговорили по душам. Ради этой минуты я и поведу свои записи. Хотелось бы, чтобы в нужный день мой дневник неожиданно, будто сам собою лег тебе в руки… Я поступлю так: когда он будет завершен, я спрячу его где-нибудь в этом горном коттедже, подальше от людских глаз. Возможно, когда-нибудь случится такое, что ты с тоскою вспомнишь, как я страдала из-за тебя, и ненадолго приедешь в дом, где я год за годом вплоть до самой поздней осени коротала свои дни в абсолютном одиночестве. Хорошо бы до той поры коттедж сохранился ровно таким, каков он сейчас, при моей жизни… Ты будешь садиться на ту же скамью под сенью вяза, где так любила сиживать за чтением или вязанием я сама, а самые холодные ночные часы станешь проводить, погрузившись в думы возле камина. И вот в один из таких вечеров ты безо всякого умысла зайдешь в ту комнату на втором этаже, что занимала я, и внезапно заметишь в углу эту тетрадь…Как знать, быть может, тогда ты посмотришь на меня уже иначе и увидишь во мне не только собственную мать, но, прежде всего, обычного человека, одного из многих, не избежавших в жизни ошибок, и именно за эти человеческие ошибки полюбишь меня сильнее прежнего.
