Снова пошел снег. Сыплет с самого утра, почти не переставая. Долина прямо у меня на глазах вновь сделалась белым-бела. Зима все надежнее утверждается в этих краях. Сегодня опять весь день провел у очага: иногда, словно спохватываясь, подходил к окну и бегло оглядывал заснеженную долину, но тут же снова возвращался к огню и погружался в «Реквием» Рильке. Остро испытывая при этом похожее на раскаяние чувство, поселившееся в моем слабом сердце, которое до сих пор настойчиво призывает тебя и никак не дает тебе упокоиться в мире…
Снег наконец перестал, и я – раз уж выпал подходящий момент – решил зайти в подступающий сзади к коттеджу лес, в котором еще не бывал. Обдаваемый время от времени снежными брызгами, разлетающимися от покровов, которые с шумом соскальзывали то с одного дерева, то с другого, я, ведомый любопытством, шел вперед, проходя перелески один за другим. Никто еще не успел потоптать свежевыпавший снег, лишь кое-где виднелись полянки, испещренные мелкими следочками: видимо, в тех местах порезвились зайцы. А еще иногда дорогу мою пересекали чуть заметные цепочки следов, напоминающих отпечатки фазаньих лап.
Однако, сколько бы я ни шел, лес не заканчивался, а небо между тем вновь затянули тяжелые снежные облака, поэтому я решил дальше в чащу не углубляться и повернул обратно. Но похоже, сбился с пути и как-то незаметно потерял даже собственный след. Пробираясь по снегу, я внезапно ощутил себя ужасно беспомощным, но все же, не сбавляя шага, упорно продолжал двигаться сквозь лес в ту сторону, где, по моим ощущениям, должен был стоять мой коттедж. И в какой-то момент – сам не знаю, когда именно, – начал различать за спиной чьи-то шаги: эти звуки точно издавал не я, а кто-то другой. Только они были такие тихие, что ухо едва их улавливало…
Я решительно прокладывал себе дорогу меж деревьев и назад не оборачивался. А потом, охваченный каким-то чувством, от которого мучительно сдавило грудь, я позволил прозвучать словам, буквально рвавшимся с языка: это были заключительные строки прочитанного накануне «Реквиема».
Вечером по приглашению моей деревенской девочки-стряпухи я посетил дом ее семейства и справил невеселое Рождество. Зимой эта зажатая меж гор деревенька пустеет, но, когда становится тепло, сюда толпами съезжаются иностранцы, и потому, наверное, местные жители с удовольствием подражают некоторым их обычаям.
Около девяти я в одиночестве возвратился из деревни в белую от снега долину. Когда подходил к последнему перелеску, заметил вдруг, что на купу заснеженных сухих кустов у обочины неведомо откуда падает слабый отблеск. Гадая, что может служить его источником, я обвел взглядом узкую долину, по которой были рассеяны дачные домики, и убедился, что свет горит только в одном – моем собственном скромном жилище, стоящем на удалении, гораздо выше прочих. «Ну конечно, я нынче единственный здешний обитатель, к тому же забрался на такую высоту, – подумал я и с этой мыслью стал медленно подниматься по долине. – А ведь я до сих пор не догадывался, что отблески огней моей лачуги заметны даже здесь, посреди леса, в самой низине. Ну вот, пожалуйста, еще, – мысленно продолжал я, обращаясь к самому себе. – И тут и там, да почти всюду, куда ни посмотри, везде на снегу виднеются пятнами легкие отсветы, и все их отбрасывает мой дом…»
Наконец я поднялся к своему коттеджу и, не заходя внутрь, встал на веранде: мне хотелось еще раз, сверху, поглядеть и оценить, насколько ярко освещают долину огни маленького дома. Но оказалось, что они дают очень слабый свет, заметный лишь возле самых стен постройки. Чем дальше от нее, тем бледнее становились отсветы, постепенно сливающиеся со снежным сиянием долины.
