— Вы сейчас о рискованной судьбе пилота, или об инциденте с германскими диверсантами?
— Именно о нем! Ведь это позор для нас, что любой вражеский агент с приказом и удостоверением Дефензивы, может спокойно разгуливать по крепостному району, и требовать ареста нескольких наших героев!
— Вы уже послали сообщение в штаб Дефензивы, пан Токаржевский?
— Разумеется, пан генерал. Сейчас капитан Чеслак и его коллеги усиливают режим безопасности. Брошена тень на их службу. Упусти они в этот раз врагов вместе с американскими ракетами, и головы бы полетели у многих. К счастью, та история закончилась благополучно. Пан, Шлабович, вы уже отписали родным Моровского?
— Да, пан, генерал. Мне было очень приятно лично писать пану Вацлаву о героизме его внучатого племянника и о полученных им наградах.
— Ну, хоть что-то приятное осталось на нашем фронте. Хм. Да и в целом наши 'ополченцы' уже оправдали, все усилия на создание этой эскадрильи. Вы согласны со мной, пан Токаржевский?
— Пожалуй. А ведь нам с вами, пан генерал, уже пора принимать решение и по оставшимся у нас в Поможже воздушным силам, да и по ожидаемым нами добровольческой авиагруппе, тоже.
— Это вы к тому, что большинство аэродромов скоро окажутся захваченными швабами?
— Увы, но долго удерживать фронт располагаемыми силами мы не сможем. Как только Грудзенз и Быдгощ падут, настанет и наш черед. А они и так уже довольно долго отбивают атаки. Если бы не взорвали часть мостов, то враг уже разрезал бы нашу оборону еще в ряде мест. Удерживаемые сейчас позиции останутся нашими всего сутки, может быть, двое. Затем отход или истребление.
— Хотелось бы возразить, но, пожалуй, вы правы. Мы сейчас в двойном 'котле' и, наверное, наиболее, разумным будет прорывать вражьи 'клещи', и отступать к столице, занимая оборону уже на пути к ней. Кстати, я уже готовлю запрос в ставку… Ну, а насчет 'добровольцев' пришел приказ из Варшавы.
— Американцев заберут у нас вместе с их ракетами?
— Мне, как и вам, жаль отпускать от себя толковые кадры, но сейчас речь уже идет об усилении обороны коронных земель. Штаб маршала хотел бы верить, что Поможже еще сможет держаться, но вот истребители сейчас нужнее в небе Варшавы. Генерал Зайоц экстренно сводит многие наиболее боеспособные истребительные части в бригаду защиты столицы. От Поможжя в нее будут направлены лучшие пилоты, включая наших 'янки'.
— Что ж. Приказ есть приказ. Подполковник Шлабович, передайте полковнику Стахону, пусть срочно готовит группу лучших пилотов к отправке в Варшаву вместе с техникой.
— Так ест!
А на аэродроме 'Катаржинки' в эту ночь еще долго не утихало маленькое, но как всегда бурное гуляние авиаторов. Основная причина торжества была проста. К своим подчиненным вернулся быстро полюбившийся всем коллегам-авиаторам один очень молодой и очень удачливый поручник. Вернулся словно с того света. Да не просто так вернулся, а еще и привез на захваченном у врага самолете пленного и двух раненых офицеров с очаровательной юной сиделкой. И, несмотря на свое легкое ранение, сам еще раз слетал в тот же день к окруженцам, доставив им боеприпасов, еды и медикаментов, а также запчастей к своему подбитому Р-7. А уже вечером четвертого дня войны, оба недавних подозреваемых, с которых, наконец, были сняты все обвинения, перегнали 'Шторх' с очередной партией раненых и слегка подремонтированный 'Пулавчак' в Торунь. Для мальчишек подхорунжих, до этого целый день с неохотой выполнявших указания чешского поручника Куттельвашера, вот такое триумфальное возвращение их любимого командира, стало радостным чудом. Образ 'Сокола' Моровского и без того овеянный командирской и летной доблестью, взлетел теперь в глазах молодых пилотов на совсем уж недосягаемую высоту. Обмывание наград и удачи их командира затянулось почти до утра…
Терновский хотел было сделать замечание напарнику, но сообразив, что сейчас никто их тут не слышит, лишь недовольно скривился. Стоя у двери и поглядывая за сидящими в машине 'сторожами', он вслушивался в странно щемящие слова этой песни, удивляясь, что сам раньше не слышал такого. А Павла дописывала свой отчет, и ничуть не стесняясь друга, мурлыкала себе под нос комсомольский мотив своей юности на чистом русском…
Когда сложенные в несколько раз и обернутые картоном бумажные листы, были надежно обернуты вокруг флакона с бензином, примотаны бечевкой, и переданы Терновскому, тот не выдержал и снова спросил.
— Адам. Как другу мне скажи… Ну, КАК все это у тебя получается? Только в этот раз правду ответь!
— Ты о чем, Андрюша? И пора бы тебе уже четко формулировать свои вопросы, чтобы не нужно было по пять раз тебя переспрашивать.
