'Мдя-я. Грядущее утро станет, либо часом нашего триумфа, либо часом позора. Не дай бог, хоть одна из этих машин вместо нормального взлета грохнется на полосу... Даже в этом случае стреляться я не стану... Хотя, вот после такого фиаско, никто меня тут нормально даже слушать не станет. Воистину, или пан или пропал. Все у нас сейчас на карту поставлено. Ну, как же хочется, чтобы все у нас удалось! Аж, прям, зубы ломит от вожделения этого маленького успеха...'.
-- Адам. А вы чего сами не спите? Завтра ведь у нас такой сложный вылет.
-- Да как тут уснешь, Константин Владимирович. Знаю, что нужно бы отдохнуть, но куда ж я голову-то свою дену. Так и лезут, мысли вдруг я что-нибудь забыл... А вы сами, ведь тоже только что с перелета.
-- Я вчера в Амстердаме хорошо выспался.
-- А я сегодня на губе пару часов отдохнул.
-- За что это вас так?
-- Да все за то же... Видимо судьба моя такая, все время 'впереди поезда нестись'. Когда в Пуцке без топлива садился немного с чинопочитанием оплошал.
-- Мда-а. Вы мне с вашей заботой о людях, неукротимой энергией и предприимчивостью, знаете, кого напоминаете?
-- И кого же?
-- Да, наверное, генерала Михаила Милорадовича. Вот уж кто был с самого детства вечный доброволец, и учился воевать по всей Европе. И во Франции, и в Германских княжествах, и в России... Удивлены сравнением?
-- Гм. Странная у вас, пан капитан, ассоциация. Он же вроде бы погиб от руки декабриста?
-- Речь, конечно же, не о внешнем сходстве или о сходстве судьбы. Просто мне кажется, что вы столь же бесстрашны и при этом добры к людям... Хоть и пытаетесь иногда пыжиться и казаться резким, но сами-то людей бережете. Словно бы возложили на себя какой-то таинственный и непосильный для одного человека долг - защищать людей от лишь вам ведомой беды... Кстати...
'Гм. Хороший дядька этот Розанов. Очень умный, знающий и совсем не трус. Никто его за галстук не тянул сюда лететь. А он наплевал на все и прибыл. Сам считает своей новой родиной Францию, но за Польшу рисковать готов... Хмм. Вот если бы Сталин вовремя собрал вокруг себя побольше таких. Хотя нет. Таких в Союзе всегда было немного. Вроде Громова, и того же Голованова...'.
Солнце еще не выглянуло из-за леса, чтобы окрасить рассветными красками борта и крылья, спрятанных на границе леса, польских высокопланов. На аэродроме Марково сейчас к вылету были готовы десять переделанных 'семерок' и две пары 'Девуатинов'. За кабинами каждого из четырнадцати истребителей распластались в стремительном падении на добычу белые соколы.
Полковник Стахон глядел на бодро шагающую к истребительной стоянке короткую колонну. Под странно знакомую и одновременно незнакомую ему строевую песню, четко печатая шаг и держа равнение, перед ним проходили совсем молодые парни. До настоящей армейской выправки им, конечно, было еще далеко. Как, впрочем, и до настоящего летного мастерства. Но в глазах этих мальчишек, и особенно в глазах их орденоносного командира, полковник читал неукротимую веру в успех. И сейчас, даже прекрасно понимая, что куцые вчерашние занятия мало что могли дать им в настоящем боевом вылете, полковник неожиданно и сам поверил в успех. Приняв доклад поручника, он отдал команду к вылету.
Грохот ускорителей закладывал уши. Один за другим тяжело нагруженные самолеты отрывались от полосы. Вот один из 'Пулавчаков' так и не запустив ускорители, выкатился за пределы полосы, скапотировал и замер вверх колесами. Через минуту, из яростной перепалки техников, Стахону стало ясно - не сработала электропроводка запуска ускорителей. По счастью бомба не взорвалась. Стахон последний раз встретился взглядом с глазами подчиненного. По упрямому выражению в них полковник понял, что тот не отступит, и команда 'оставить вылет' так и не слетела с его языка. Красные ракеты дежурного подпоручника также остались в казенниках своих ракетниц. А еще через десять минут от травяной полосы самыми последними оторвались колеса пары мото-реактивных истребителей. Ведущий пары покачал крыльями, и вместе с ведомым синхронно включил реактивные ускорители. Пара лидера заняла в строю свое место, и колонна пар медленно по кругу развернулась в сторону Кольберга...
***
Вечером второго сентября Геринг стоял навытяжку в кабинете верховного начальства, и не знал, куда деть себя от колких и обидных слов Вождя нации. Все его резоны разбивались в прах об гневно-ироничные вопросы и восклицания Фюрера.
-- Я желаю знать, как такое стало возможным?!
-- Мой Фюрер. Но мы ведь были готовы и к куда большим потерям... И я уверен, что степень трагизма ситуации, и Редером, и Шведе-Кобургом, слегка преувеличивается. Они просто...
-- Разгром железнодорожного узла, а затем потеря целой авиагруппы и еще трех военных кораблей, это, по-вашему, преувеличение?!
-- Мой Фюрер. В Кольберге...
