В туалете Софья уже включила кран и набрала в ладони холодной воды, когда ее пронзила любопытнейшая мысль. А что, если посмотреть сквозь розовые очки на саму себя? В зеркало? Что она увидит? Ходячую подарочную упаковку с бантиком вокруг пояса? Девушку, идущую по канату и жонглирующую открытками?
Она помотала головой и решительно окатила лицо водой из ладоней. Еще немного, и ей вызовут психиатрическую бригаду и отвезут ее в частную клинику.
Хотя работы было навалом, время тянулось бесконечно долго. Так бывает в последний рабочий день перед отпуском. Вечером пришлось задержаться и доделать все, что они не успели из-за горящего проекта Пчелкина. Когда Софья уходила, на улице стемнело, да и в офисных окнах уже почти нигде не горел свет. Охранница в вестибюле разгадывала кроссворд и слушала трескучее радио.
– У вас, кажется, тушь потекла, – заметила она, когда Софья сдавала ключи.
Софья повернулась к большому зеркалу. В самом деле, синие разводы под правым глазом. Она сегодня столько раз терла глаза и умывалась, странно, что на ресницах вообще осталась тушь. Она достала влажную салфетку, аккуратно промокнула синюю тень под глазом, и вдруг все лицо закололо мелкими иголочками. Софья сначала испугалась, но тут же с облегчением поняла – опять поток. Не успела ни о чем подумать, только глянула машинально – стерлась тушь или нет? Так вот он какой, взгляд на себя через розовые очки, – взгляд, равный шагу в пропасть.
То, что она увидела в зеркале, было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой. То, что она чувствовала, было слишком чудесно, чтобы расстаться с этим хоть на миг. Закружилась голова, и сама она превратилась в чистый поток, в одну сплошную живительную энергию действия, почувствовала себя настоящей волшебницей. Так вот оно как! Оказывается, игра с потоком в руках и бронзовыми ножницами – это жалкий детский лепет, едва слышный отголосок, это все равно что слушать «Биттлз» в исполнении Рабиновича, как в старом добром анекдоте. Разве может что-то на свете вообще иметь значение, когда она сама – поток? Отец, который мечтает сделать из дочери карьеристку, мать с дурацкой воспитательной книгой, какие-то открытки, сослуживцы, директор, Барракуда, унылые стены офиса, Магрин, его большие понимающие глаза, слияние желто-серого неба и бескрайнего моря, все вдруг стало таким мелким, таким неинтересным. Какое все это вообще имеет значение? Это же просто сон, игра воображения, выдуманные люди, причудливые иллюзии. Ну уволится Софья, ну стукнет отца очередной инфаркт, и даже если мама останется одна, и если Софья вообще исчезнет и никогда к ним не вернется, да пусть все они умрут, это ровным счетом ничего не значит. Потому что никого из них на самом деле не существует.
Реально только одно – поток. Он пульсирует глубоко внутри в едином ритме с осенним вечером, с хмурым небом, с порывами ветра, с каждой напряженной тучей, наполненной дождем, с хитросплетениями улиц, со всем городом, от уютного центра до бесцветных коробок на окраинах, с реками, морями и океанами, пустынями, лесами, да что там с лесами – со всей планетой! Вся Вселенная сейчас – внутри нее. И ничто больше не имеет значения. Растворяться в потоке, погружаться в него еще глубже, сливаться с ним так, чтобы не она стала потоком, а поток становился ею, так, чтобы весь мир по ту сторону невидимой грани тоже принадлежал ей. Вот сейчас она глубоко вдохнет и погрузится в него целиком, и тогда…
Ее дернули за руку, потом больно ударили по щеке. И еще раз, и еще, и без остановки до тех пор, пока она не поняла, что все еще стоит в холле перед зеркалом, и обе щеки горят огнем.
Инга примчалась в квартиру родителей в восемь утра и застала картину, от которой внутри что-то оборвалось. Рядом с трубой, с ее любимой старой ржавой змеей, вовсю орудовал экскаватор. И вдоль трубы уже тянулась траншея. Они собираются ее закопать! Почему вдруг? Спустя столько лет, ни с того ни с сего. Инге пришла в голову мысль, что, когда труба полностью скроется под землей, родителей уже нельзя будет спасти. Уф, что за глупости, ну при чем тут родители и труба! Просто и то и другое – слишком грустно, настолько, что не хочется в это верить.
Она стрелой взлетела по короткой лестнице, ворвалась в квартиру, чуть не споткнулась о плотное рыжее тело.
– Извините, пожалуйста, Алла Борисовна, – пробормотала она.
Кошка подняла морду, рыжие круглые глаза смотрели с сочувствием. Фу, какие глупости, как может кошка сочувствовать? Они ж только и думают, что бы пожрать и где бы нагадить. Квартиру уже начал пропитывать едкий кошачий запах. После этих постояльцев придется делать ремонт.
Тетя Марта восседала на кухне в полосатом махровом халате, наливала себе густой темный чай из чайника и хрустела сухарем.
– Тетя Марта!
– Доброе утро, деточка моя. Чаю будешь?
– Тетя Марта! – Инга захлебывалась возмущением. – Вы… вы все знали и ничего не сказали мне!
– Так. – Она поставила чашку на стол и положила сухарь. – И что ты теперь знаешь?
