— Ну что ж, ладно, — кивнул эльф, когда Лиара закончила свой рассказ. — Кое-что из твоего лепета я уловил, и этого вполне достаточно. Если дела обстоят так, как я думаю, то к вечерку Рада будет здесь, и ты наконец-то перестанешь стучать зубами от ужаса. Тогда у нас появится шанс, что снаружи этот грохот не услышат, и никто не придет сюда нас убивать.
Лиара моргнула, глядя на него и пытаясь понять смысл его слов. Судя по всему, это была шутка, потому что Далан заулыбался во весь рот. Улыбнулся и эльф, только глаза его оставались холодными, словно замерзший пруд, и улыбка их не коснулась. Откинувшись на спинку стула, он выудил из-за пазухи трубку и принялся набивать ее табаком из кисета, из-под полуопущенных ресниц разглядывая Лиару.
— Ну а раз мы все равно пока ждем Радушку, и делать нам особо нечего, я бы хотел услышать, что Первопришедшая делает в Латре.
Рассказывать свою историю Тваугебиру не хотелось совсем, но и не рассказать ее под взглядом этих глаз Лиара не могла. Потому, тяжело вздохнув, она неохотно отозвалась:
— Я ищу здесь кое-кого. — Бровь эльфа вопросительно приподнялась. — Мою мать, — добавила она. Эльф не произнес ни звука, но Лиара почти физически ощущала, как его взгляд вытягивает из нее все жилы, а потому вынуждена была пояснить: — Она оставила меня в приюте в провинции Карамон, когда мне было восемь. Я не помню ничего из своего детства, не помню ее имени, даже лица, только голос немного. И несколько дней назад я пришла в Латр в надежде найти ее.
Тваугебир некоторое время молчал, казалось, целиком увлеченный набиванием и раскуриванием своей трубки. Когда внутри нее алым затеплился разгоревшийся табак, а в воздухе поплыл густой терпкий запах, эльф поднял глаза на Лиару и затянулся.
— Ты не врешь: слишком боишься меня, чтобы попробовать соврать, и это уже хорошо. Однако и не договариваешь всего. Уж наверное работники приюта были удивлены, когда к ним во двор ввалилась знатная эльфийка и отдала им свою уже довольно-таки подросшую дочь, восемь лет как-никак. И наверное, эта эльфийка оставила им достаточно золота и застращала порядком для того, чтобы в провинции, где эльфам жить не полагается, девочку не отравили в первую же ночь. А потому эти кумушки как имя Сети’Агона или мое должны помнить и имя твоей матери. Неужели ты не спросила его перед тем, как уходить оттуда? — Глаза эльфа сощурились еще больше, и Лиара заерзала на месте под его взглядом. — Судя по всему, нет. Но ты не выглядишь дурой, да и план у тебя был — идти прямиком в Латр. Так что случилось? Ты что-то украла и удрала до того, как об этом узнали?
— Нет! — огрызнулась Лиара, и сразу же прикусила язык, когда Тваугебир широко оскалился.
— А вот и норов! Я уж думал, у тебя вообще хребта нет, одна только жижа перепуганная. Оттого и удивляюсь: как ты вообще выжить умудрилась в Карамоне и до Латра дойти?
— Они меня выгнали, — хмуро сообщила Лиара. Вспоминать об этом не хотелось, а говорить Тваугебиру — и того меньше, но он слишком нехорошо улыбался. И она боялась его. А этого было достаточно, чтобы заставить ее говорить. — Я принесла заработанные деньги, а они попытались их отнять. Когда я запротестовала, меня окрестили шлюхой и вышвырнули, пригрозив спустить собак. И времени на то, чтобы узнавать имя матери, у меня как-то не было.
— А почему Латр? — склонил голову набок эльф. — Почему не Речной Дом?
— Туда еще надо дойти, и дорога небезопасна. Мне так сказал один гном, — эльф фыркнул, закатив глаза, и Лиара обиженно потупилась. С каждой минутой он раздражал ее все больше и больше, и постепенно это раздражение начало перевешивать страх. — Он сказал, что на западной дороге полно бандитов, а восточная — безопаснее. И что в Латре много таверн, где я смогу заработать себе на хлеб игрой и песнями. А еще — что в Латре есть послы Речного Дома, к которым можно обратиться.
— Дай-ка угадаю, — Тваугебир глубоко затянулся. — Они догнали тебя на дороге, этот гном и его караван. И, возможно, он попытался… — взгляд эльфа скользнул на с любопытством слушающего их разговор Далана, и он сказал не то, что собирался, — напасть на тебя. Думаю, что тебе удалось отбиться, но кое-кто пострадал.
Темнота, мечущиеся огни, крики людей, хриплое дыхание за спиной. Она бежит без разбора через заросли, заливаясь слезами, едва не спотыкаясь, и ветви хлещут по лицу, цепляют за одежду, словно хотят, чтобы сопящий за спиной преследователь догнал ее. Ей страшно, и весь мир сжат в одну единственную колючую ледяную точку в груди, которая отчаянной птицей бьется в прутья грудной клетки и все никак не может вырваться. И хриплое дыхание все ближе, все громче, а в груди сжимает от ужаса все сильнее, пока сверкающая точка не превращается в стремительно падающую с неба звезду, и воздух вокруг взрывается от ослепительной вспышки, застывшей ветвистой линией на роговице, упавшей с небес и заставившей все волоски на теле подняться дыбом.
