— Может, и возродится. Но сильно нескоро… Жаль, только жить в эту пору прекрасную уж не придется…
— Ну что ты так грустно? — перебила Юзя. — Будем жить! Недаром я сюда приехала. Столицу бросила. Хозяйство заведем. Свой медок есть. Будет козье молочко. Пользительное. Как Бравусов говорит. И грибов припасем. И соседи есть. Песни будем петь. Назло Чернобылю!
— Ты — молодчина, Юзя. Грех тебя не любить, — Мамута поцеловал ее в прохладную щеку.
— А я тебя люблю давным-давно. И навсегда.
Юзя повернулась, крепко обхватила Мамуту за голову и впилась в губы. Словно делала это в последний раз.
Серебристо-белый месяц все выше поднимался над Беседью.
Хроника БЕЛТА, других мировых агентств, 1991 г.
По давней привычке, каждое утро Георгий Акопян обходил территорию завода. Он хотел своими глазами увидеть, что где сделано, чтобы на планерке слушать пояснения заместителя, главного инженера, прораба, их оправдания, а потом показать, что он все знает. И вот этим сырым, промозглым утром Акопян вытащил из нижнего ящика шкафа, который стоял в приемной, свои резиновые сапоги и начал обуваться. Секретарши еще не было, она так рано не приходила. Натянул сапоги, невысокие, коричневые — он не любил черного цвета, заправил в голенища джинсы.
Во дворе влажный ветер чиркнул по лицу, чуть не сорвал с головы берет. Георгий натянул его ниже, застегнул на все пуговицы куртку. Взглянул на небо, ища просвета в тучах, и вдруг встал как вкопанный: на высоченной трубе, возвышавшейся над цехом обжига клинкера, трепетал бело-красно-белый флаг. Кто ж его туда поднял, шевельнулась мысль, это ж смелость надо иметь. И приказывать не пришлось. Добрались и до нас бэнээфовцы. И снять не имеешь права. На днях читал в газете, что бело-красно-белый флаг уже взвился над могилевским горсоветом.
Георгий Акопян окинул взглядом мрачные громоздкие коробки мертвых цехов, в их пустых окнах не светилось ни единого огонька. И флаг над мертвыми строениями был единственным, так сказать, светлым объектом. А внизу на территории завода возвышались горбатые, будто спины огромных, сказочных мастодонтов, груды земли, глины, меж ними тускло поблескивали лужи. В одну из них чуть не вступил Георгий.
Тем временем рассвело, там-сям слышались голоса рабочих, сердито урчали, будто недовольные, что их разбудили, моторы машин. Возле бульдозера ковырялся человек. Акопян подошел к нему, поздоровался.
— Хреново дело, Георгий Сергеевич. Соляры кот наплакал. Не на чем работать. И зарплаты нет. Когда будет? А то хлеба не за что купить. Е-мое, что ето за жисть такая!
— На следующей неделе будет зарплата. Вчера дал телеграмму Кебичу. Председателю Совета Министров. Обещал…
— Ну, ето еще не факт, что деньги будут. Обещанного три года ждут. Или еще говорят: обещание рот не порвет. А сянни уже тринадцатое сентября. Во, резко похолодало. Картошку надо выбирать, — гундосил осипшим голосом бульдозерист, зрелых лет мужчина, с седыми висками, с красным обветренным лицом. — Планировал на выходные… Ну, картошку копать. А тут передают, что будет дождь. Может бы, сянни вырваться, га? Все равно денег не платите.
— Нужно прибирать территорию. Скоро пуск завода. А картошку можно выкопать и через неделю.
— Етая приборка нигде не денется. А кортошку может морозец прихватить. Тут вам не Кавказ. У нас холодней.
— А при чем тут Кавказ? Я родился в Беларуси, на Могилевщине. Отец партизанил тут. А после войны район поднимал. Так что нечего мне Кавказом тыкать, — взорвался Акопян.
— Я не тыкаю. Я сказал, что у нас другая погода. И нечего кричать, — хмуро глянул бульдозерист, сжимая грязной спецовкой большущий гаечный ключ. Акопян знал бульдозериста, не раз видел его в подпитии, и жил он в соседнем доме.
