Они и не думали оставлять его в покое. Не те это звери, которые прощают обиду! Еще хорошо, что вовремя заметил. Он вскинул самострел, но волк шарахнулся в сторону, и стрела ушла «в молоко».
Степан разом потерял интерес к бабочкам, улиткам, шмелям, стрекозам, равно как и к иным прелестям лесного пейзажа. Мысли сами собой стали простыми и приземленными, а у кого бы не стали, когда на тебя несется здоровенный волчара, как паровоз на Анну Каренину…
Все, что успел Степан, – прикрыть горло предплечьем. Тварь с разбегу прыгнула, едва не сбив его с ног, вцепилась в руку и затрясла башкой, пытаясь оттяпать кусок живой плоти. Только не вырваться, промелькнуло в голове, будет еще хуже, волчьи зубы располосуют так, что ни один хирург не заштопает. Степан со всей силы вмазал арбалетным ложем по нюху, хватка чуть ослабла, и пропихнул кулак поглубже в глотку. Зверюга захрипела, разжала челюсти и повисла на руке, как щука на рыболовной снасти. Степан чуть подал ладонь назад и сжал шершавый влажный язык у самого корневища:
– Получай, гаденыш!
Он размахнулся на манер метателя молота и от всей души саданул зверя о ближайшее дерево хребтиной. Волк обмяк и, перейдя в разряд беспозвоночных, червем сполз на землю, а Степана обдало холодным душем с дерева. «Очень мило с вашей стороны, дорогая береза, еще бы водицы испить!»
Ему показалось, что схватка длилась минимум четверть часа, хотя в действительности прошло лишь несколько секунд. Если бы она продолжилась чуть дольше, то двое других волков уже с аппетитом рвали бы его бренное тело, а то и цапались между собой, не поделив добычу. С временем творилось что-то непотребное, оно то замедлялось, то неслось стремглав, как груженный боеприпасами товарняк, которому вдруг дали зеленый свет. Ох, не тряхануло бы на стрелке…
Степан вдруг увидел еще двоих зверей, совсем рядом! Да что же это такое, тут, понимаешь, только гармонию мира осознал, а тебя хотят сожрать, причем в самом буквальном, если не сказать низменном, смысле слова. Нет уж, дудки!
Заложив совершенно немыслимый вираж, он ушел от клыкастой пасти и с неожиданным для самого себя проворством вскарабкался на березу. Это ж надо, что адреналин с организмом делает!
Волки прыгали, клацали зубами, рычали, но достать его, естественно, не могли… У Степана возникло совершенно идиотское желание показать им язык, что он с великой охотой и сделал, впрочем, особенного впечатления не произвел, дети матери-природы даже не заметили хамства! Ничего, сейчас заметят… Он изловчился, снарядил самострел и прострелил башку самому ретивому прыгуну. Совсем несложно, если приноровишься.
Второй волк растерянно обнюхал собрата, походил вокруг, скорбно ссутулившись. Потом, вдруг поняв, что дело – дрянь, развернулся и бросился к спасительным папоротникам.
«Лети, лети, соколик, – злобно подумал Степан, накладывая вторую стрелу, – а мы тебе крылышки-то подрежем…» С временем опять что-то происходило, он видел каждое движение зверя как в замедленном кино. Бывали случаи, когда солдат, перед которым разорвалась граната, видел, как по железной болванке расползалась трещина, как отделялись осколки – психика охраняет себя от смертельного стресса.
Белбородко стряхнул оцепенение. Щелк. Волк прокатился кубарем и замер у самых папоротников. Из шеи торчало обломанное древко стрелы. «Вот тебе, бабушка, и сходил за хлебушком», – кровожадно ухмыльнулся Степан. Любовь ко всему живому, посетившая было его, перешла в противоположное чувство, до которого, как утверждают сведущие люди, всего один шаг. Степан спрыгнул с березы и, от избытка чувств пнув дохлого волка, занялся рукой.
Четыре глубокие, словно нанесенные гвоздем, раны бурыми пятнами расплылись на обеих сторонах предплечья. Крови было мало, но это было скорее плохо, вся зараза останется внутри. Адреналин рассеялся, и Степан почувствовал боль. Кажется, зацепил кость, паразит хвостатый! Руку будто стеклом скребло. А что, если бешеный? Или бешенство, как спид и сифилис, – продукт позднейших веков истории человечества? Кабы так, было бы неплохо… Степан поглядел вокруг, высматривая подорожник. Ага, щас! Крапива да лопухи. Ну, положим, что картошка еще из Америки не завезена, он догадывается, но вот куда делся верный друг деревенского знахаря? Непонятно.
Заморенная невзгодами семейка «травы белого человека» все же нашлась. Степан разорил кустик, оставив лишь самый старый лист, недоеденный лесными насекомыми и заляпанный грязью, остальные же налепил на раны, предварительно послюнив. Отодрал от рубахи вышитый подол и перевязал руку. Что ж, первая помощь самому себе оказана, можно идти дальше.
И он зашагал по тропе.
Путь его лежал туда, где рыскали хазарские «охотники», куда, по задумке Алатора, должны были направиться волки и куда вместо волков теперь вынужден идти Степан. Конечно, если не хочет, чтобы потом было мучительно больно за трусость и предательство. А он не хочет.
