Впрочем, в глубине души теплилась извечная русская надежда: авось не придется расхлебывать, авось пронесет. Может, какое-нибудь затмение начнется, или наводнение, или землетрясение, или дождь кислотный, – и воинственная толпа разбежится по полю с дикими криками. А Степан огородами, огородами… «Могло быть и хуже, – ухмыльнулся Белбородко, – депрессняк не мучит, как после общего наркоза, и за то спасибо. Хотя немного мутит, видать, отравился. А нечего позволять себя мухоморами кормить, чай, не маленький!»
Надежда, как и следовало ожидать, не сбылась. От орущей и лязгающей толпы отделился всадник, помялся на границе «полянки», изучая обстановку, и с диким визгом понесся на Белбородко. Глаза хазарина горели такой ненавистью, что Степану захотелось спрыгнуть с хромого мерина и без оглядки чесануть прочь. Но здравый смысл подсказывал: нельзя, потому как догонят.
Он с тоской подумал, что и лошадью управлять в бою толком не умеет, и от сабли уворачиваться, да и ударить живого человека так, чтобы до смерти, – как-то неудобно, что ли… Вернее, опыта нет. Всякому делу опыт нужен, даже тому делу, которое злое и нехитрое.
Памятуя о золотом правиле автомобилиста – дай дорогу дураку – Степан хлопнул мерина по крупу, дабы отошел в сторонку. Пускай джигит мимо пронесется. Но мерин вдруг уперся и ни с места.
– У, скотина безмозглая, – прошипел Степан, вонзая пятки в конские бока и воротя с помощью повода конскую же голову в сторону, – пошел, говорю.
Даже не пошевелился мерин, только скосил белый навыкате глаз на Степана и посмотрел неласково, с укоризной. Если бы мог говорить, то, наверное, сказал бы что-нибудь обидное. Не понимает герой чертов, что ежели победят хазары, его, как увечного, разве что на колбасу пустят, если, конечно, умеют колбасу в восьмом веке готовить. Это только для Степана хромой неспешный конек в самый раз, а для воинственных степняков – что палка в тележном колесе.
Все, что удалось Степану, – разодрать нижнюю губу животного уздечкой и заставить дико заржать. Но ржанием джигита не отпугнешь. Джигит встал на стременах, его намерение истолковать двояко было невозможно. Получить по голове саблей совсем не хотелось. Поэтому Степан тоже привстал, нацелился рогатиной в грудь татю. И на всякий случай издал громогласный боевой «киай».
Вероятно, картина получилась впечатляющая. Почти двухметровый Степан возвышался, как врубелевский демон, этаким утесом. Хазарин осадил скакуна, бросил его вбок, обходя острие. Степан развернул корпус, отточенным навершием перекрывая путь атакующему. В правой руке Степан держал палицу, нервно поигрывая ей. Окровавленная дубина со свистом рассекала воздух, вычерчивая круги в опасной близости от ушей упрямого мерина, который и по росту и по манерам вполне бы сошел за осла.[26]
Вероятно, будь на месте Белбородко кто-нибудь другой, хазарин ничтоже сумняшеся принял бы рогатину на щит, рубанул сбоку саблей, скидывая ратовище, и бросился на раскрывшегося врага. Но вот стоит ли так действовать против воя, который в одиночку умудрился побить не менее десятка детей тархана, не получив при этом даже царапины, и который, оказывается, вовсе не истощен битвой, как сперва показалось, а находится в полной боевой готовности? Хазарин осадил скакуна, развернул боком так, чтобы в случае чего дать шпор и броситься назад, и принялся выкрикивать что-то оскорбительное и витиеватое, но из-за жуткого акцента не вполне понятное. Степан только разобрал что-то насчет кобылы и его, Степановой, матери.
Закончить тираду копченому не удалось. Из сечи вылетел Алатор на своем «битюге» и с наката налетел на хазарина. Мелькнул клинок, и голова, удивленно захлопав очами, слетела с плеч, футбольным мячом запрыгала по истоптанной сотнями ног земле. Вой хлопнул осиротевшего скакуна по крупу, свистнул, и «всадник без головы» помчался к своим.
– Ить, недомерок, – хмыкнул крайне довольный Алатор, – от седла едва видать, а тоже, речи-и-истый.
– Слышь, кровник, а много ли татей еще осталось? – поинтересовался Белбородко.
Вой мрачно кивнул:
– Как клюквы осенью на болоте. Десятков шесть, не меньше. – И добавил, почему-то пряча взгляд: – А дух-то тебя покинул, сразу я понял, как ты столбом стал посреди ристалища…
– Ну и чего?
– Помирать теперь будем, вот чего!
«Полянка» изрядно сузилась – хазары миг от мига теряли страх, окружали двух конных славянских воинов.
Вдоль лениво текущего Днепра, по-над обрывом, неспешным наметом шла малая куябская дружина. Солнышко жгло брони и шеломы пятидесяти ратников, играло на посеребренных умбонах небольших округлых щитов, привешенных за петли к седлам. Любомир – тиун куябского князя Истомы – устало покачивался в седле, неприязненно глядя на залитую взбесившимся солнцем речную ширь.
