Денек с самого начала не задался. Как вышли из Молчанки (селения, которое находилось в половине перехода от Дубровки), попали в бурю, вымокли до нитки, а вот теперь дружинники оплывают потом, как в бане. До Дубровки, почитай, еще стрелищ с тридцать остается, как доберутся – можно будет на бронях блины испекать.
«Собирать подати в полной боевой справе, да в такой зной! – ворчал тиун. – Ничего глупее Истома придумать не мог!»
Людины, конечно, роптали, не без этого, но чтобы кто-нибудь осмелился поднять руку на воя – такого не бывало. Вполне по теперешней жаре можно было бы ограничиться короткой кольчугой, а то и простеганной курткой с железными бляхами – тегиляем, да и копья в этом деле ни к чему, чай, не чужие поселения грабят, свои. (Копье, упирающееся в стремя, не особенно тяжелило руку, а все лишняя обуза.) Но Истома рассудил, что в бронях – оно величественней, что коли в бронях, так «неповадно будет супротивничать». «К нам бы его… – зло усмехнулся сборщик податей, – небось настрадался бы… Хорошо хоть луки не взяли…»
Нынешний «поход» Любомиру был не по сердцу. Людины еще не успели собрать урожай, так что ни репы, ни капусты, никакого другого овоща погрузить на десяток телег, скрипящих за конным отрядом, не удалось, не говоря уже о пшенице. Удалось лишь взять мясом, да кожей, да мехами разных пушных зверей, да прошлогодним медом, что бортники запасли, да кой у кого разжиться серебряной утварью. Так ведь то и по осени можно было взять, а теперь придется заново в месяц цветения вереска – вересень[27] – воев гонять. Жаден стал Истома, жаден и глуп. И глупостью своей накличет беду, а может, уже накликал, ведь стали же арапские купцы один за другим покидать Куяб. И новые неохотно по Днепру идут. А рать в Куябе слабая, алчная. И старейшины людинов укрывают, в ополчение не дают. Нагрянь ворог – всю землю разорит, а народ в полон угонит – безлюдье останется. «Надо уходить, – думал Любомир, – ей-ей, надо, пока не подступила к стенам рать. Не моя это земля, незачем мне здесь костьми ложиться. Жаль только, не поквитаюсь с Аппахом, хотя – кто знает…»
При воспоминаниии о хазарине зубы сборщика податей заскрипели, по скулам заходили желваки. Ладно бы сам ушел и сотню свою увел, так ведь нет, зарезал напоследок пятерых воев, которые стояли у ворот… Хазары подошли, как друзья, завели беседу, а потом… засапожными ножами по выям, как баранов…
В глубине души Любомир знал, что никуда он не денется с этой, за без малого пятнадцать весен ставшей уже его, земли. Прикипел он к раздольным полям и широким чащам, могучим рекам и заливным лугам. И не согласен он дышать никаким другим воздухом, кроме этого, дурманящего, словно хмельной мед. А что до Истомы, так не век же ему сидеть на Куябском престоле. Найдется, ох, найдется муж, к которому потянутся старейшины со своими родами, которому с радостью отдадут соплеменников в рать. Сгинет Истома, даже памяти о нем не сохранится, будто и не было его никогда. А земля эта останется. И славна будет, покуда не потухнет Ярило.
От мыслей таких Любомир до судороги в пальцах сжал рукоять меча и без надобности, потому что торопиться было некуда, дал шпор пегому скакуну. Сзади послышался мерный нарастающий гул – дружина перешла на быстрый аллюр.
Сбоку открылся пологий утоптанный спуск, подходящий на двадцать саженей к самой воде. Дальше был почти отвесный обрыв. Любомир натянул поводья, поднял руку и, обернувшись, зычно крикнул:
– Стой! Низами пойдем.
Заводная лошадка каурой масти вдруг заупрямилась, потянула в сторону.
– Ополоумела от жары?.. – прикрикнул воин. – Куды тащишь? – Взял узду, петлей наброшенную на заднюю луку седла, и резко дернул. Каурая вмиг опомнилась, виновато ткнулась губами в потник.
– Так-то лучше!
Если бы они шли в настоящий боевой поход, то заводных было бы две, а то и три, и хлопот было бы в два или три раза больше. Дружинники же взяли лишь по одной на случай, если вдруг конь подвернет ногу или еще как занедужит. Чтобы не сидеть на телеге – для воя, не израненного в сече, это позорно.
Он направил коня вниз, и вся железная змея, звеня сверкающей чешуей, двинулась за ним.
Внизу было полегче. От воды тянуло прохладой, ветер холодил лоснящееся от пота лицо. Вой пустил коня медленным шагом – пускай поостынет, тогда можно будет завести его в воду и дать напиться. Спешить-то некуда, чай, Дубровка не улетит.
Любомир бросил через плечо взгляд и с одобрением покачал головой. Конные вои вместе с заводными лошадками уже спустились. Полусотня вышколена что надо: не мешают друг другу, не толпятся, действуют как единый кулак. В этом и есть их сила.
Дальше пошло не так гладко – телеги с добром вязли в раскисшем от недавнего дождя суглинке. Слышалась перебранка – людины, подрядившиеся в помощники, выясняли, кто кому должен уступить дорогу. Вой презрительно плюнул и отвернулся.
Пегий брел вдоль берега, пощипывая сочную траву и довольно пофыркивая. Любомир ласково потрепал скакуна за ушами:
– Не бойсь, сейчас охолодишься.
