«Разные – всякие», чтобы не слышать этого нытья, старались держаться далеко впереди от неторопливо ступающей лошади. А вот Бракару приходилось туго. Правда, сначала он даже задремал под равномерное гудение с передка повозки, но когда час спустя открыл глаза и услышал, как Смард в сотый раз начал костерить погоду и свою несчастную судьбу, рявкнул так, что лошадь от неожиданности рванула галопом, выбрасывая из-под копыт ошмётки грязи.
– Ты можешь заткнуться? Ноет и ноет, уже в печёнке свербит! Ты ещё забыл вспомнить, что лангракс тебе за эту поездку отвалил целых пять литов! Да ты за весь год столько на своих вонючих лягушках не заработаешь! Страдалец…
Мужичонка затих и, втянув голову в плечи, молчал почти час. Но видимо, столь долгое молчание было для него просто непереносимой пыткой, и он начал потихоньку опять что-то бурчать себе под нос. Только очень-очень тихо. Ещё через час он забылся, и Бракару пришлось всерьёз пообещать вырвать ему язык и засунуть в задницу его драгоценной лошади. Это, наконец, возымело действие, и до самого обеда над пустынной дорогой висела тишина.
Лангракс Оберин Горк своё слово сдержал. Как только ему доложили, что рана Бракара закрылась, и лекарь окреп уже настолько, что по часу в день гуляет по городу, он сразу же отправил письмо тётке Мелесты, в котором сообщил, что её племянница в сопровождении слуг будет немедленно отправлена к ней со всеми удобствами.
А вот про удобства он, конечно, соврал. Потому как убогую маленькую повозку с несколькими соломенными тюфяками, которую тащила худая лошадь довольно преклонного возраста, назвать удобствами язык не поворачивался.
Но Мелеста была бесконечно рада и этому – наконец-то она вырвалась из затхлой атмосферы господского дома. Царящее там уныние не спасала даже жизнерадостность маленькой Дарины, единственной из семьи Горков, бескорыстно дарившей ей свою детскую заботу и ласку.
Грустные мысли не покидали теперь головы девушки, отдаваясь в душе всё нарастающей тревогой – а если и тётка Бегита тоже отвернётся от неё? Может, и не нужна ей вовсе невесть откуда взявшаяся родственница. Да ещё и с приплодом…
Мелеста помнила свою тётушку полненькой хохотушкой с брызжущими смехом глазами и мелкими белыми зубами, с короной пышных волос, уложенных в замысловатую прическу. Бегита была замужем за богатым торговцем тканями, имевшим свои лавки в столицах многих ланов и даже в самом Остенвиле.
Семья тётки жила в большом красивом доме во втором по величине городе Ланджлании и, насколько знала Мелеста, не собиралась менять это благодатное место ни на одно другое во всём свете.
Оба её кузена, Тавен и Лугар Броквуды, были погодками, их воспитывали и обучали лучшие учителя, но двух более разных людей трудно было себе даже представить.
Старшему, Тавену, сейчас было тридцать лет, и он уже лет десять являлся главой семейного торгового дома после трагической гибели его отца, Делина Броквуда, ставшего жертвой наёмных убийц.
Высокого светловолосого красавца с серо-зелёными глазами, правильными чертами лица, мускулистой подтянутой фигурой можно было принять, скорее, за одного из телохранителей Повелителя, чем за торговца тканями.
Тавен обладал уникальным талантом – всё, до чего дотрагивались его руки, начинало приносить доход. Кроме лавок, торгующих тканями, он открыл мастерскую, где несколько мастериц шили недорогую одежду для жителей Таграса. Дело пошло успешно, и через два года уже в пяти мастерских расшивались наряды для местных модниц и модников.
Этого ему показалось мало, и сейчас семья владела тремя прядильными и ткацкими фабриками, изготавливающими различные по качеству ткани из льна, в изобилии росшего на полях Ланджлании.
В отличие от своего брата, Лугара совершенно не интересовала торговля или шитье каких-то юбок и подштанников. Его вообще мало что интересовало в этом нелепом и суетливом мире. Лугар имел одну, но всепоглощающую страсть – он сутками напролёт был готов заниматься смешиванием, растворением и расплавлением чего угодно, чтобы в итоге получить какое-нибудь новое, неизвестное никому вещество.
Худой, сутулый, с постоянно воспалёнными подслеповатыми глазами, одетый в некогда серую, а теперь испачканную и прожжённую во многих местах накидку, он мог часами сидеть в огромной комнате в подвале дома, превращённой им в лабораторию.
Там, среди столов и полок, заставленных всевозможными склянками, колбами и ёмкостями, заваленных книгами и листами с неровными торопливыми записями он, отрешившись от всего и строго-настрого запретив его беспокоить, мог наслаждаться, видя, как из двух бесцветных дурно пахнувших жидкостей при кипении вдруг возникала новая – зелёная со смолистым приятным запахом.
