Голос Аль-Алима тут же отрезвляет, возвращая в неприглядную реальность.
— Я нашёл доказательство, — мой бывший учитель приближается ко мне, грозно расправляя плечи, и громогласно объявляет после: — Что ничто не истина и всё дозволено!
На этих словах, сказанных с таким ярым убеждением, Аль-Алим в мгновение ока оказывается передо мной, и я чувствую, как инородное влияние опадает с меня, будто тяжелый занавес.
Он одним резким порывом вытаскивает меч из ножен и тут же направляет его в мою сторону.
Я понимаю, что он жаждет битвы и моей смерти, и сначала меня удивляет, что наставник больше не использует порабощающее действие сферы, но затем осознаю очень четко: он может применить её в любой момент, играя со мной, как кот с мышью.
Быстрое убийство не удовлетворит Аль-Алима.
Он хочет насладиться истощением моих сил и агонией, прежде чем вгонит лезвие мне в сердце…
И надо отдать должное: это то, чему я в первую очередь у него научился, став человеком, проливающим кровь стольких, кого считал истинными врагами, не замечая в то же время того, что происходило все эти годы у меня под носом.
— Ты лгал мне. Называл злом цели каждой моей жертвы, каждого убитого тамплиера. Хотя у тебя были те же… — выплевываю я в его сторону, отскакивая на два шага назад и вскидывая клинок.
Меня слегка шатает после испытанных ощущений и отголосков боли, но я быстро прихожу в себя.
Круговыми движениями, как два хищника, мы обходим друг друга, выжидая и не решаясь напасть.
— Пока у людей сохраняется свобода воли, мира не будет! — восклицает Аль-Алим, сжимая в руке шар и принимая боевую стойку. — Мне жаль так поступать с тобой, Алисейд, ведь ты был моим лучшим учеником, но… Похоже, мы в тупике.
— Нет, — с яростью шепчу я, устремляя на бывшего главу обители горящий взгляд. —
Я не дам ему так просто растерзать себя.
Во имя братства.
Во имя светлого будущего всех людей.
Во имя того, во что я верю… Я буду биться до последнего вздоха.
Едва я договариваю, скрытый клинок с оглушающим звоном сталкивается с мечом наставника, и последнее, что отпечатывается сладким воспоминанием под моими веками, это разлетающиеся локоны каштановых волос и тёмно-изумрудные, по-кошачьи вытянутые глаза.
В которых застыла любовь…
Сурайя
— Благодарю вас, — бормочу я торговцу в ответ, забирая из протянутых мозолистых ладоней мешочек с финиками.
Это стало своего рода ритуалом.
Они напоминают мне
И поэтому каждый раз по пути домой я останавливаюсь купить эти злополучные сладкие плоды и каждый раз давлю в себе восстающие воспоминания и чувства к человеку, о котором не получала новостей вот уже больше полугода. Который ворвался в мою жизнь, как разрушающий ветер, как песчаная буря, снося всё на своём пути. Забрав у меня —
Если раньше я утешала себя мыслью, что не собираюсь бросаться грудью на амбразуру — не планирую навязывать своё общество Алисейду, — то сейчас я злюсь от того, что всё-таки позволила себе рухнуть в этот омут с головой, каждый день ожидая от него хоть какой-то весточки, словно мы дали друг другу какие-то клятвы.
Невыносимо каждую вторую ночь видеть его во сне.
Невыносимо ощущать на коже его будто не остывшие до сих пор касания и поцелуи.
Невыносимо думать о том, что он вычеркнул меня из своей памяти.
Я прекрасно осведомлена о том, что произошло тогда в Фасиаме. Всё братство, чьи ветви раскинуты по миру, как широкие крылья орла, закрывающие диск солнца, гудело после кощунственного предательства Аль-Алима.
Я знаю — я обсуждала это с Гасаном в дартн ещё тогда, когда прошло всего пару дней после ужасного события, — что Алисейд остался жив и победил наставника, теперь уже бывшего, в сложнейшем бою.
Снова воскрешаю в голове наш разговор, пока бреду по озарённому закатными лучами кварталу до дома:
