Но чтобы осваивать горные склоны, создавать сады, -виноградники, парниковые хозяйства, разводить свиней или птицу, нужны деньги. А когда весь капитал состоит из пары мозолистых рук, приходится исходить из того, что в цехе или на стройке этими руками можно заработать вчетверо больше, чем на поле. Высадив рассаду или убрав рис, из деревень почти на полгода уходят вереницы сезонников. И оттого, что малообжитые районы находятся в каких-нибудь четырех-шести часах езды от Токио, они становятся еще более безлюдными.
Низкие доходы – отток населения – сокращение урожайности – новое падение доходов: вот заколдованный круг, в котором оказалась японская деревня. Наряду с немыслимой теснотой Тихоокеанского пояса в глубинных районах, на которые приходится около трети сельскохозяйственных ресурсов страны, все больше обостряется проблема недонаселенности.
Хотя на хозяйство в среднем приходится лишь по гектару пашни, японское крестьянство почти не осваивает новых земель. Мало того, даже возделанные поколениями предков поля часто оказываются заброшенными.
Женщины надрывают здоровье, пытаясь заменить ушедших в города мужей. Приходят в упадок оросительные и паводкозащитные сооружения – их некому ремонтировать. Органы местного самоуправления не могут свести концы с концами из-за сокращения налоговых поступлений. Они не в силах удержать врачей, учителей, и в глубинных районах учащаются заболевания, становится все больше школ, где несколько классов размещаются в одной комнате и слушают одного учителя. Даже сельские пожарные дружины приходится, как в годы войны, формировать из пожилых крестьянок.
Японская деревня – это шесть миллионов гектаров пашни на шесть миллионов крестьянских дворов. В старину здесь говорили: горы да море теснят земледельца. Теперь к этому следует добавить еще одно слово: город.
Бывало, заберешься подальше в глушь с фотоаппаратом и все время чувствуешь, будто что-то мешает взять в кадр подлинный сельский колорит: то яркие пластмассовые ведра на пороге дома, то штабель бумажных пакетов с химическими удобрениями, то мотороллер, прислоненный к бамбуковой изгороди.
Все кажется, что ты еще не выбрался из пригорода, – так много в облике села инородного, купленного, фабричного, – пока не начинаешь понимать, что это и есть характерная черта современной японской деревни.
Внешние приметы отражают суть. Здесь нелегко найти нетронутый сельский пейзаж, но еще труднее найти семью, которая была бы на сто процентов крестьянской. Восемь десятых земледельцев не могут прокормиться со своего надела и подрабатывают на стороне. Если взять крестьянство в целом, то земледелие дает нынче менее половины его доходов.
Японским крестьянам издавна вбивали в голову, что растить рис – занятие более почетное, чем быть ремесленником или торговцем. Из поколения в поколение здесь передавался завет предков: «Земледелие – основа государства». Сам император считается первым из земледельцев и по традиции каждый год собственноручно засевает крохотное рисовое поле возле своего дворца.
И вот оказалось, что две трети этого «почетного сословия» – лишние люди. Мучительный процесс расслоения крестьянства в Японии уже не назовешь стихийным. Он подхлестывается искусственно, он стал правительственным курсом. Суть этой политики состоит в том, чтобы сократить сельское население на две трети – с 36 до 12 миллионов человек.
– Это позволило бы, как говорят у нас в Японии, «одним камнем убить двух птиц», – поясняют чиновники министерства земледелия. – С одной стороны, дало бы индустрии необходимую ей рабочую силу, а с другой – помогло бы укрупнить хозяйства, сделать их более товарными, переместить упор с зерновых культур на животноводство, выращивание овощей и фруктов. Словом, речь идет о рационализации сельской экономики, которая все больше отстает от промышленного развития Японии.
Кто станет оспаривать преимущества крупного хозяйства? Они очевидны. Как бесспорно разумен, особенно в условиях Японии, переход от зерна к высокодоходным товарным отраслям. (При этом имеется в виду, что рис будет закупаться в азиатских странах взамен на японские промышленные товары.)
Дело в том, что суть процесса, который сам по себе отвечает развитию производительных сил, находится в противоречии с формами его осуществления.
Сельское население хотят сократить на две трети. Такая цифра взялась не случайно. Это не что иное, как удельный вес бедноты среди крестьян. Курс, следовательно, взят на то, чтобы дать простор для роста кулацких хозяйств за счет ускоренного разорения их маломощных соседей, которые частью пошли бы к ним в батраки, а частью вовсе покинули деревню.
– Нужна свежая струя, которая отмыла бы гравий, снеся прочь пыль и песок, – философствуют столичные экономисты.
