Еще рывок — и айкнула нечаянно. Поморщилась от неприятных ощущений, взрывающих во мне волну прошлого… волну отвращения и страха. Взор испуганно в зеркало, что напротив. Он, Мирашев. И пусть за мной его почти не видно, но вижу его лицо, очертания… — жуть, тошнота отступает. «Во мне Мирон. Никто-то иной. А ОН», — сумасбродной мантрой слова, давясь собственной никчемностью и заливаясь отвращением к самой себе.
И снова движение — сухо, больно… неестественно.
Дефектная. Я — ДЕФЕКТНАЯ. Правильно все говорили… Я — урод. Фригидная. И даже… на секс не способна. Только и могут что… больные извращенцы насиловать, наслаждаясь моими страданиями, криками… мольбой и плачем.
— Малышка, расслабься.
Поежилась от его голоса.
Еще движение — и не выдержала взвизгнула от боли.
Момент — и вышел.
Потекли позорно соленые потоки шальной рекой по моим щекам — облажалась. Теперь точно… облажалась.
Потеряю я его. Окончательно и безоговорочно… потеряю.
Какой-то… «правильной» шлюхе достанется, которая все знает и умеет, которая не бракованная. И в которой в башке — не вздор.
Вдруг движение — надел на меня белье, штаны. Обнял за плечи. Попытка развернуть к себе лицом — но тотчас отбиваюсь, вырываюсь, отталкиваю его в сторону — поддается. Страшно, чтоб заметил слезы. И то, если это уже не произошло. А потому опускаю усерднее голову, увиливая и от предательского отпечатка в зеркалах. Шаги к кабинке:
— Я писать хочу, — вру; живо проталкиваюсь за дверь. Забилась в угол.
…тихо, немо, закрыв рот рукой, зажав со всей дури, завыла от унизительной, мерзкой, собственной неполноценности, никчемности, ущербности. «ПОТЕРЯЛА, — грохочет приговор, окончательно накрывая прозрением. — Я… его… потеряла».
Сейчас отвезет обратно, посадит под замок (?), а сам уедет черти куда, туда… где…
как там Алиса говорила… И то, это пока… чтоб не выглядеть балаболом, а дальше — и того… выбросит долой.
Сука тупая ты, Ника! Сука! Конченная уродка! Даже ноги раздвинуть «нормально» не в состоянии! Училась бы лучше у Ритки!.. А то пальцем на нее тыкала — а она оказалась в сотни раз лучше тебя!
В сотни!
…если не в тысячи.
Глубокие, до боли вдохи, прогоняя жалость к себе, комкая боль от грядущего окончательного падения — и собраться с духом. Тряпкой стала. Какой ты, тупая овца, тряпкой стала! Только и давишь сопли… а еще на Мирашева заришься! Сука убогая!
Вдох-выдох. И, в очередной раз стерев «остатки» позора со щек, выйти к умывальникам.
Живо за локоть схватил меня мой Супостат и потащил, «ублюдскую», на выход.
Открыл Мирон дверь в квартиру и, впервые не пропуская меня вперед, первым зашел сам. Замер вдруг на пороге (покорно торможу). И вот оно: раздался, послышался взволнованный женский голос — Алиса.
— Ты прости… я ее искала, — отчаянно запищала, запричитала та. — Я вообще в шоке. Все вышло так по-тупому… Я в туалет — а она… Странная, вообще, какая-то…
— Нахуй отсюда! — жестко, убийственно, отчего даже я поежилась от жути. Заледенело все внутри, чуя расправу.
— Ч-что? — заикнулась девушка несмело, едва наскребла силы на звук, побеждая шок.
— Пи**уй, говорю, отсюда… БЫСТРО! — исступленно, психопатически-хладнокровно.
И снова жуткая, пугающая, режущая тишина.
Отозвалась та, замявшись:
— Ты чего… Мирусь?
Не ответил, сдержался. Чиркнул зубами. Внезапно разворот — и ко мне, обнял за плечи, сам в сторону — напором, силой затащил в квартиру — покорно подчиняюсь… Шаги несмело вперед, мимо нее, застывшей в ужасе.
Рассмеялась Алиса… нервически.
— Я жду, блядь! — резво, но уже как-то более сдержано Мирашев, ей.
И снова оной смех:
— Да все понятно, — неожиданно смело, дерзко, отчего даже меня передернуло от такой ее безрассудности. Обмерла я, устремив взор на идиотку. Глаза в глаза — сцепились их взгляды.
Скривилась барышня с презрением:
— Всё понятно, — повторила растянуто, паясничая, та. — Вот так, да? — закивала головой, заливаясь сарказмом. — Как нужна — так сразу «Алисочка»… и номер даже разузнал. Вызвонил: приди, помоги! А я, дура, и примчалась быстренько. Идиотка! А как всё, не надо — так пошла нахуй, — скривилась, заливаясь ядовитой ухмылкой. — Как интересно получается… Так еще что бы… ладно! Так вон на эту… — метнула на меня взор, окатив презрением, — променял. Так хоть было бы на кого! — с головы до ног измерила меня взглядом, обливая заодно ненавистью, словно кислотой. Немного помолчав: — И че она там наПиздела? А? — борзое. Молчит, выжидает, изучает ее глазами Мирон — а с виду… ни единой лишней эмоции, каменное лицо. — Сдала, значит?.. Ну-ну, — едко. — И че она вообще… чужие разговоры подслушивает? — и снова ужалила меня взглядом. Очи в очи с ним: — Только учти… Мирашев. Сейчас она меня слила, а однажды — и ты на моем месте окажешься! — ткнула пальцем. — Попомни мои слова.
Загоготал вдруг, но как-то сдержанно, даже добро, отчего меня даже уже трясти начало от таких накатов его непредсказуемости:
— Все высказала? — ехидно.
Оторопела и та от таких перемен. Заморгала лихорадочно. Смолчала.
