Шальной поцелуй в уста украдкой. Жаркой дорожкой по шее, спускаясь к ключице. Дрогнула в его хватке, попытка остановить:
— Может, я в ванную?
— Потом, Ванюш. Потом, — едва осознанным шепотом.
В нашу комнату — и, на автомате провернув барашек замка, силой, велением моего захватчика оказалась я уже на диване. Живо стащил каждый с себя вещи. Усадил Федор меня на себя сверху. И снова аляповатый поцелуй в губы. Миг — и ощутила его всего. Всё то, что так долго жаждало тело. О чем мечтала душа.
Плавные движения смела резвость, сладкая грубость. Попытка утолить голод, что зияющей дырой разросся в нас за эти дни.
Но едва только разум отступил, давая свободу туманам удовольствия, как тотчас шорох, шум за дверью. Дернулась я в испуге. Силой пытаюсь остановить сей скорый поезд сумасбродства. Нехотя поддался и Рогожин.
— Что?
Да вместо моих слов раздался тихий плач ответом, временами перебиваясь жалобным:
— Мама! Мама!
Шумный вздох, комкая в себе невольные ругательства. Нет, не на ребенка. На себя — что в голове отнюдь не материнские сейчас мысли.
Отстраниться, мигом надеть на себя белье, футболку — завторил мне и Федька.
Открыть дверь — схватить на руки малыша.
— Зай, что случилось? Чего не спишь?
— Мне стласно! Там бабай!
— Да нет там никакого бабая, — горестно, с нотками раздражения. — Пойдем, посмотрим, — но едва я на порог с Федей Младшим, как в момент отозвался и Старший:
— Да куда ты? Тут укладывай. Че уж мучиться? И его мучить.
— А… ам, — замялась я (сколько жили вместе с Серебровым — никогда тот не разрешал, чтоб ребенок находился ночью вместе со взрослыми: причем не только в кровати, но и в комнате. Это я могла пойти в детскую, но уж никак не наоборот. Даже просто «приспать» — и тоже беспрекословное табу). — Ну, если ты не против, — пожала растеряно плечами.
— А чего я буду против? — удивленно. — Диван большой. Это не то, что там… у вас, полуторка.
— Федь, — несмело позвала я, видя, что ребенок окончательно уснул.
— А? Что? — дернулся, приподнялся в постели. Испуганный, заспанный взор на меня.
— Может, в ванную?
— Зачем? — нахмурился.
— Ну… Федя спит… — многозначительно повела я, смущенно пряча взгляд.
— А, — живо спохватился с дивана. — Да, конечно. Если такое… щедрое предложение, — тихо рассмеялся.
— Дурак ты, — обиженно. Но ведусь. Вторю ему.
И снова дверь на замок.
Едва я только за порог, да не успела и воду открыть, как тотчас уже у меня за спиной оказался Рогожин, не дал даже лицом к нему обернуться.
Мигом ухватил за бедра — и подал на себя — покорилась.
Уперлась руками в стену, невольно периодами скользя. Но секунды — и уже всё поплыло заодно: мысли отступили, давая свободу… ощущениям. Удовольствию. Уцепилась я за раковину — и отдалась. Отдалась на суд своему Истязателю.
И снова в спальню, нашу комнату. С двух сторон от сыночка — и, счастливые, перекрестив ноги (чтоб хоть так друг друга ощущать), уснули.
Доброе. Действительно, впервые за сколько лет… утро для всех нас оказалось добрым. Позавтракали и, по щедрому предложению Рогожина, пустились бродить вместе по городу, а затем и вовсе в парк — кататься на аттракционах и есть сладкую вату.
Позвонили Нике (едва ли не по моему требованию). Уверила та, что все хорошо. Что оба живы и здоровы. И если что случится, то клятвенно обещает, если не самой приехать, то позвонить.
И пусть Федор полностью всё еще не успокоился, но уже явно дело пошло на поправку. Пропала настороженность. Волей или неволей, а все же смог отвлечься и перестроиться на нашу с малышом волну: и уже оба Федьки стояли в очередь на «Машинки», пока я в киоске выбирала мороженое.
Не было бы счастья, да несчастье помогло.
Так говорят? Вот и я себе это твержу, пытаясь уговорить, что хватит рыдать, биться головой об стенку и паниковать. Самое главное, что уже не одна. Что у меня есть мой Федька… а значит, со всем справимся.
Ведь так? ТАК? Я вас спрашиваю? Ибо если нет, остановите планету — я сойду.
Несколько недель пролетело, как один день. Рутина стала сладким сиропом — и домой я мчала теперь с утроенной скоростью. Федя же занимался своими делами, разбирая руины былой жизни после случившегося «апокалипсиса». Хотя при этом «не стыдился» и мне помогать: к примеру, почти всегда водил и забирал из сада ребенка — именно он. Да и малыш… в ответ безумно к нему привязался (чему я всё никак не могла нарадоваться). И если поначалу, конечно, все это было как-то странно и даже не по себе, то теперь — в порядке вещей. И как бы уже я… лишней не оказалась, нагло вмешивающаяся в «чисто мужские дела» или разговоры.
— Что случилось? — взволнованно обронил Рогожин, едва зашел на кухню и увидел меня, сидящую за столом и ревущую в захлеб.
— Ничего, — живо вытираю глаза и отворачиваюсь.
Резво присел у ног, опершись руками мне на колени:
— Котенок, что случилось? Скажи мне. Я помогу, чем смогу.
— Уже помог, — едва слышно буркнула и, шмыгнув носом, надула губы.
