Шорох, звон ремня, высвобождая себя от одежины. Он. Прижался ко мне. Протиснулся меж бедер — безропотно обвилась ногами вокруг поясницы. Дрожу от разрывающего сознание страха.
И снова поцелуи — силится коснуться моих губ, но отворачиваюсь.
До боли в груди, до кома в горле мерзко, волосы дыбом встают, осознавая, что творю… и с кем. Но… не отступлю.
Федя… Федя. Мысли только о нем. И что они творили с Инной.
Отчаянный напор — боль до одури там, внизу. Сжимаюсь от кошмара. Еще его попытка. Нервический смех:
— Узкая какая… Ты там не ц*лка, случаем? — гогочет смущенно Шмелев.
— Нет, — нагло вру, еще усерднее отворачиваясь, увиливая от его ласк губ, языка. А слезы уже застыли на моих глазах. Задыхаюсь. Вот-вот взорвусь рыданиями.
— Б***ь! Зай, расслабься! — нервозное. И снова его поступательные движения…
Боль. Отвращение. И снова сжимаюсь от ужаса.
Не могу. Не могу я так!
Но терплю.
— Вань… Вань, ты че, плачешь? — дернулся. Попытка заглянуть мне в лицо, но отворачиваюсь. Прикрываюсь руками. Хочет силой развернуть, отдернуть мои ладони — отбиваюсь. Резвое сопротивление: его, мое. Невольная драка. Сорвалась — зарыдала я вслух, захлебываясь эмоциями, сумасшествием.
— Б***ь! Малая, ты че?! — ошалев. Отстранился.
Отчаянно поджала я под себя ноги и еще сильнее завыла, сгорая от позора и никчемности.
«Уж лучше бы умерла. Умерла я. Умерла!» — набатом психопатия в голове.
Конченная я. Конченная! Лучше бы сдохла! Там еще — в больнице!
Убежал. Сбежал от меня мой почитатель.
Живо задергался на месте. Движения, натягивая на себя белье, брюки, — и умчал. Бросил одну, использованную. Вещь.
Недолгие, жуткие мгновения безысходности — и новый поток света. Шороха. Отчаянная, тихая, гневная брань.
Обмерла я, запрещая себе дышать, в страхе выдать свое местоположение.
Но еще миг — и брызнул луч в лицо, зажмурилась, задергалась я, еще усерднее скручиваясь в клубок.
Тотчас прильнул кто-то ко мне.
Узнаю запах. А затем и голос раздался. Его голос:
— Зая, ты как?! Ты меня пи**дец как напугала! Ваня! — отчаянно. Пытается обнять меня, прижать к себе. Отворачиваюсь, пытаюсь сбежать от происходящего — да тщетно.
Но вдруг движение — и окоченел.
Испуганно устремляю на него взор, лихорадочно моргая, прогоняя пелену временной слепоты и слез.
Сверлит, в шоке впивается взглядом в мое белье, что все еще валялось, небрежно брошенное рядом, на земле.
Взор на меня, на ноги — отодвинулся, давая больше простора.
В лучах предательского фонаря и я… замечаю на себе мазки, следы крови.
— КТО?! — ошалевшим ревом. До неузнаваемости исказилось его лицо. Отпечатался животный оскал. — КТО ПОСМЕЛ?! — исступленно, холод от ужаса внутри меня. Дрожу от страха, осознавая, что натворила. И что грядет.
— Это Глеб?! Да, Глеб?! — убийственной проницательностью.
Тотчас сорвался с места, рванув во тьму, бросив рядом со мной свое светило.
Падая и вновь поднимаясь, отчаянно шатаясь, сколько сил есть, сноровки, опыта, рвусь вперед. На звук. На крик. На мат. На перепалку…
Еще минуты сражения с непослушным, колючим, стегающим по коже, рвущим до крови плоть, подлеском — и вынырнула к ним.
Заботливый свет луны — и я отчетливо различила две фигуры.
Шаг к ним — и окоченела.
Месил, что было дури, убивал. Федя убивал Глеба.
Кинулась в момент. Но рывок, напор, невольное движение — и отлетела я в сторону.
Карабкаюсь обратно на четвереньках. Исступленно ору:
— Я добровольно! Добровольно я!
Еще удар в полуживое, хрипящее тело — и застыл, словно расстрелянный.
Неспешный разворот. Взор на меня пустотою.
Пытаюсь встать, пошатываясь.
Но подойти ближе страшно.
— Что? — мертвым голосом.
— Добровольно, — едва слышно. Приговором… для самой себя. Уж лучше… меня убей.
Меня, Федь. Глеб не виноватый…
Но не отваживаюсь все это произнести вслух.
— Да… да не было ниче, — сражаясь со вдохами, прохрипел Шмелев.
— Что? — и снова колющее Рогожина мне в лицо, терзая взглядом. Выдерживаю напор. Стою, не шевелясь. Жду участия.
Отстраняется от своей жертвы неспешно мой Палач. Встает. Шаги ко мне ближе.
— Повтори… — уничтожающее спокойствие. Стегающее уже не страхом. Не кошмаром. А адом.
— Добровольно, — шепчу, шевелю губами, не осмеливаясь уже издать звук.
Плевок. Отчаянный, презрительный, жесткий плевок мне в лицо. Со всей ненависти и отчаяния.
Тотчас зажмурилась инстинктивно я. И не посмела больше открыть глаза.
Будь, что будет.
— Да не было ниче! — вновь слышу голос Глеба. — Узко у нее там. Пьяные все. Не получилось! Да и разрыдалась вовсю. Не было ничего!
— Узко, говоришь? — едкое. Унизительное.
Вдруг шорох где-то сбоку. Светло стало вокруг. Отчего еще сильнее захотелось сдохнуть в этот момент. Еще усерднее жмурюсь.
— Шалава ебу**я! — яростью.
— Э-э-э, — растерянное мужское. — Че это у вас тут?
— Ты че… Шмеля размотал? — возмущенное Насти. Шорох — кинулась (судя по всему) та к нему.
— Да не трогай. Нормально все, — слышу раздраженное Глеба.
— Так че у вас тут?! — грозное Всеволода (узнаю уже и его голос).
Опустила голову я, догорая в позоре.
Чей-то еще топот. И замерли на поляне. Отчаянные вдохи.
— Че за крики? — кто-то из Токаревых.
