Майор благополучно не сказал, что он забыл это сделать.
– Как у тебя всё просто, – Виола одарила мужа сожалеющим взглядом, – потому что я не закрыл окно... Как будто в этом всё дело... У тебя здесь армия, чтобы во всём окна винить? Поговори ты со мной по-человечески! Я бы и не рыдала из-за платья. А, впрочем, чего это я. Ты даже от спальни до кухни не идёшь, а маршируешь.
Виола теребила серый локон, и тот сжимался пружиной, коловшей майору глаза. Он тоже хотел так качаться и тоже хотел, чтобы его теребили, как теребят любимую с детства игрушку. Хотя бы и серого цвета.
– Я уже обещал тебе, что всё будет по-прежнему.
Виола фыркнула:
– По-прежнему? Оглянись, Грин! Мир рушится! Что здесь может быть прежнего? По стране гуляет сквозняк! Мне страшно! Ты понимаешь? Мне страшно! Злате страшно! А ты про окно... да разве в окне дело?
Виолетта зарыдала, спрятав лицо в свадебном платье. Злата, которая никуда не уходила, выскочила из укрытия и, мстя за мороженое, обняла маму за ногу. Даже сейчас, уткнув лицо в тонкие, даже слишком худые руки, Виола всё равно напоминала майору треснувшую галету, а дочка, обволокшая маму, напоминала ему сметану.
– Я не виноват в том, что ветер уносит цвет, – тихо ответил Грин.
Он зажёг экран. Ведущий в комбинезоне сжимал ярко-красную тряпку. Цвет её намерено был кислотным, выедающим глаза. Журналист протолкнул ткань в окошко, её подбросило вверх, и с тряпки тут же, так, как сдувает листья, сдуло цвет. Вниз полетел серый обрывок, который сразу стал неинтересен ветру.
– Как видите, – заключил ведущий, – цвет стал сходить быстрее. Никто до сих пор не может объяснить, почему ветер уносит цвет. Это невозможно, но каждый из нас видел, как облетает краска, а с губ исчезает помада. Вещи теряют цвет, и мы ничего не можем с этим поделать.
Свадебное платье приглушило новые всхлипы:
– И теперь я ещё поседею! Раньше... тогда... я жутко переживала! Я заработала гастрит! Я лежала в больнице! Что плохого, что я хотела спрятать это безобразие? Что теперь скажут соседи? Ах, она скрывала седину!? Ещё бы, ведь она живёт с этим офицерьём! Они только и умеют рукоприкладствовать! А Бланка? Что скажет Бланка? Ей-то нечего бояться!
– Бланка? – удивился Грин.
– Ох... да вся улица об этом говорит! Ты даже не знаешь, что две недели назад сюда переехали иностранцы. Бланка с мужем ещё приглашала нас зайти. У Бланки густые чёрные волосы! Я таких никогда не видела! Муж с неё пылинки сдувает! Ты помнишь? Я о них говорила!
Виктор не помнил.
– Дядя Витя не купил мне мороженое! – закричала Злата, недовольная, что о ней забыли.
Мать легонько шлёпнула дочку:
– Я что сказала!? Иди к себе! И не смей больше без разрешения выходить на улицу!
– Но мне же ничего не было!
Виолетта вопросительно посмотрела на Грина, всё-таки соглашаясь с тем, что он, как мужчина и как военный знает гораздо больше неё.
– Заклей все щели в доме, – мрачно сказал Грин. И не добавил того, чего следовало бы добавить.
К утру ветер усилился. Он лениво пробегал по улице, иногда задерживаясь, чтобы вцепиться в дребезжащий отлив. Всякий цвет, который ветер срывал с покрашенного забора или с забытого на верёвке белья, он отдавал небу, из голубого ставшего жгуче-синим. Смотреть вверх было невыносимо стыдно. Как будто небо знало что-то, чего никто не знал.
Виктор Грин стоял перед зеркалом. За ночь радужка испарилась, и рассматривать прозрачный, как вода, глаз, было немного страшно. Тёмный зрачок самостоятельно плыл в невесомости, и сколько Грин не моргал, он не мог сменить курс – казалось, зрачок доплывёт до реснички или до нижнего века, и скроется за кожей, вывернувшись наружу прозрачной, бездонной спинкой. Тогда из глубины Грина на Грина же уставилось бы что-то неимоверное жуткое, то, что древние люди с опаской чертили на стенах пещер и чему ни тогда, ни сегодня так и не нашлось названия. Офицер, успокаиваясь, прикрыл обесцветившиеся глаза. Теперь он понял, отчего выла та женщина со шторой.
– Очень жаль, – сказала за столом Виолетта, – я любила твой васильковый цвет. Как думаешь, на свете ещё останутся васильки?
– Цветам нечего бояться. Разве что... искусственным, – Виктор вспомнил о люпинах начштаба.
– Жаль вместо глаз у тебя не васильки, – вздохнула Виола, – я так любила в них смотреть. Почему ты не надел на голову пакет? Вам же выдали на работе.
– На службе, – поправил Грин.
– Витюш, – не стала язвить жена, – а теперь все станут пустоглазыми? Как же люди будут влюбляться, если у всех будут серые глаза?
– Влюбляются не в глаза.
– А во что?
– Влюбляются непонятно во что. Потому и страдают.
– Значит я для тебя непонятно что? – улыбнулась Виола.
'Ты для меня галета, но этого я тебе не скажу', – довольно подумал Грин. Ему нравился разговор. Офицер взял ножик, и из серой яичницы потёк такой же серый, неаппетитный желток.
– Как думаешь, ветер может сдуть радугу? – Виолетта любила отвлечённые разговоры.
– Ветер сдуть радугу?
– Ну да.
– Нет, не может.
– Почему? – Виола разочаровано посмотрела на Грина.
– Ветер не сдувает радугу. Это глупо, – ответил майор и спросил сам, – к кому ты утром ходила?