По лестнице застучали шаги, и в поле зрения вновь появился бородач.
– В доме все чисто, – Доложил Чудовищу он, – Оставаться здесь нет смысла.
– Значит, едем.
– Это мой дом, – Выговорила Селин, не сдвинувшись с места.
Глаза Чудовища в тот же миг опалили девушку гневом, но бородач вмешался вовремя:
– Твой отец мертв, и тут пятнадцать солдатских трупов, – Мягче, чем можно было ожидать от человека с таким голосом и лицом, начал он, – В любой момент сюда нагрянут еще орденские. Что ты собираешься с ними делать?
Селин сглотнула и огляделась вокруг. Внезапно стало так холодно, словно ее затащили в каменный склеп. Бородач прав, но…
Поехать с ними означало привязать себя к этому Чудовищу, что сейчас морщилось от отвращения, искоса поглядывая на нее.
– Да что ты с ней нянчишься, Робин, – Прошипел он, – Поедет, как миленькая, куда денется…
– Здесь ничего не осталось, – Бородатый Робин проигнорировал Чудовище, – Посмотри сама…
Она смотрела. Смотрела и сходила с ума от ужаса, что захватывал сердце и разум. Раньше Селин думала, что у нее ничего нет, но оказалось, что даже это “ничего” можно потерять, что она и сделала.
– Пять минут, чтоб собралась, – Бросило Чудовище, поворачиваясь к двери.
Холодный воздух с улицы ударил в лицо, едва только камарил вышел, а Селин все стояла на месте. Ноги словно приросли к полу, а взгляд вцепился в безжизненное тело отца.
Не надо было смотреть, чтобы потом не видеть это в кошмарах, но она смотрела, пусть и совершенно бездумно. Чувств словно не осталось, все их перекрыл собой страх.
– Ты прости его, – Бородач кивнул на дверь, – Он вспыльчив, как последний идиот. Я с ним поговорю, он переменится.
Нужно было поблагодарить, возразить, сказать хоть что-то, но она молчала.
– Давай я помогу тебе, – Камарил протянул руку, – Твоя комната наверху?
Селин кивнула, не поднимая глаз.
Крепкая теплая ладонь обхватила ее пальцы и потянула за собой. Не так, как Чудовище – мягко, спокойно.
– Кто ж тебя так запугал? Папашка или жених?
Пристально смотря под ноги, Селин пробиралась к лестнице, перешагивая лужи крови и страшные разводы. Колени дрожали, грозясь подогнуться, но все же выдержали, пока Робин продолжал говорить с ней:
– Ты еще узнаешь Ланфорда. Он не так плох, как кажется. Просто… он очень решительный и требует того же от других. Ты с ним посмелее, он и смягчится. Он
Селин была уже на пороге своей комнаты. В последний раз. Как бы она не ненавидела это место, сейчас стало больно, да еще и слова бородача отдавались в голове неприятным эхом.
Поняв, что сейчас ей и вправду нечего терять, девушка обернулась:
– Не утруждайтесь, это лишнее. Мне все равно.
И для чего мужику вешать на себя столько железа? Нет, Рауд мог понять и серьги, и кольца, и даже всякие там ошейники – но не цепочку, идущую от уха к ноздре, да еще и с какими-то бубенцами! А еще ведь эта тряпка на башке – тяжело ведь, да и смысла никакого!
Естественно, Рауд не слышал ни слова из того, что вещал на ломаном гвойне этот обернутый в дорогущие ткани почтенный гость, но он сидел здесь и не для этого. Чтобы отвечать и улыбаться, здесь были дядюшка с Гурдом, который еще и успевал что-то записывать.
Любимый родственник как раз собирался что-то сказать, и Рауд напряг извилины, чтобы вникнуть. Да и выражение лица, глядишь, поумнее станет.
– Дипломатия подразумевает обдуманные просьбы и взвешенные решения, а следовательно, полную непредвзятость. Давайте еще раз, господин Шариат, по порядку – опишите причины вашего поражения от двисетского флота при Канхольме.
Вот же загнул! Нет, Рауд такие слова тоже знал и даже когда-то учился их применять, вот только выходило всегда прескверно, но в дипломаты он не подался не поэтому. Основная причина состояла в том, что “ваш внешний облик, дорогой племянник, не слишком располагает к светским беседам”. Так говорил дядюшка, “внешним обликом” тоже, по сути, не блещущий, но в дипломатии отчего-то преуспевший, и все же причину “рожей не вышел” на тот момент юный Рауд с радостью принял и все свои таланты направил в иное русло.
И сидел он здесь из-за этих самых талантов…
От скуки хотелось если не повеситься, то взвыть уж точно. Рауд уныло взглянул на гобелен, что расположился аккурат за дядюшкиной спиной – огромный вышитый герб Гвойна, принятый первым правителем свободного острова Тьорном Остроскалым. Над кличкой Рауд в детстве посмеивался, да и Гурд этим не брезговал, за что мальчишки всегда получали от дядьки заслуженный подзатыльник, вот только на одного наказание возымело действие, а на другого – нет.
Гурд продолжал что-то старательно записывать, хотя по делу говорил только дядька – ну да этот всегда найдет, что припомнить и подметить. Оттого и стал к тридцати годам лыс, как колено.
– Двизет! – Гремя бубенцами на роже, воскликнул имперец, – К щертям Двизет! Езли бы нэ кырацийцы, пабэда была бы нажа!
– Это нам известно, – Дядюшка учтиво сложил руки перед собой, – После вступления в бой флагмана кирацийского флота все пошло наперекосяк.
