Всё вокруг девушки напоминало последствия прокатившегося урагана максимально опасной для человечества категории. Разбросанные по всему дому вещи, книги и бумаги, зияющие пустыми глазами-полками шкафы, осколки битого стекла, изрезанный на куски, раскуроченный и чуть не вывернутый наизнанку большой, ещё пару часов назад встроенный в стену, сейф и свежие размазанные по полу следы недавнего кровопролития формировали вокруг трясущегося в стенаниях тела хозяйки дома атмосферу тотального краха. Страшно было представить, как в тот момент выглядели остальные комнаты, и особенно – спальни. И уж совсем страшно – детские. Звук включенного до сих пор душа наглядно иллюстрировал, до какой степени внезапным для Есении оказалось появление явно непрошенных гостей.
Завалившись на левое плечо она ещё какое-то время пыталась выплакаться в такой позиции, принимая с каждым всхлипом положение, всё более и более похожее на позу эмбриона. По истечение нескольких минут, немного успокоившись, продрогшая полуголая девушка с мокрыми, но не мытыми волосами осмотрелась, ещё раз ужаснулась увиденным и, бросив на пол насквозь промокшие в ладони трусики, медленно встала и побрела, шатаясь, в сторону ванной комнаты, не обращая никакого внимания, что шагает босиком по стеклянным осколкам. Шум воды усилился, из открытой двери душевого помещения показались клубы пара и, через мгновение, в полной тишине перевёрнутого вверх дном дома, раздался оглушительный и продолжительный женский вопль.
Стоя под падающими ливнем струями горячей воды, Есения орала, как ненормальный, отчаявшийся от страданий зверь. Покрасневшие от высокой температуры руки схватили мочалку и мыло и стали растирать, если не сказать – раздирать, ошпаренную кожу широкими и рваными движениями, в тщетной попытке смыть с себя всю накопившуюся за последние дни грязь переживаний. Эта беспрецедентная гигиеническая процедура продолжалась не менее получаса. За это время ор, вопли и вой прекратились, сперва сменившись негромким скулением, потом и вовсе сойдя на нет.
Выйдя из душа в больших бежевых пушистых тапках, завернутая в широкое банное полотенце, Есения поднялась на второй этаж, крепко и сквернословно там выругалась, закончив уважительным «…пвашумать», и пошаркала в сторону своей спальни. Спустя пару минут, одетая в домашнюю пижаму девушка вышла оттуда и стала спускаться к кухне, пытаясь на ходу расчесать спутанные помытые волосы, достающие ёй аж до поясницы. Было слышно, как рвались под грубыми и нервными движениями расчёски волосяные узелки, вызывая отчаянные стоны хозяйки шевелюры. Надо было выпить кофе и всё хорошенько обдумать…
А обдумать, уж тем более «хорошенько», было чего. И начать следовало всё-таки с того, что создавало непосредственную угрозу жизни и здоровью сына. При всём уважении к самоотверженной работе детских врачей, Саше становилось, мягко говоря, не лучше. И если, в первые пару дней, слова докторов её хоть как-то ободряли, то вчера они уже не работали. Напротив, Есении показалось, что ситуация зашла в совсем непонятный тупик, когда золотые руки и светлые головы докторов упёрлись в фактор фундаментального недофинансирования и недооснащения современными технологиями чуть не первой градской больницы.
И списать такое сложившееся впечатление на свою мнительность и напрягшийся во всех местах материнский инстинкт девушка не могла никак, ведь смысл услышанного от лечащего доктора ей, как матери, был понятен абсолютно. «Его бы в Европу переправить, лучше в Г_ию…», «Время уходит…», эти обрывки фраз качались в куполе мозговой деятельности металлическими массивными языками и, ударяясь о стенки этого купола, растекались тревожным звоном по всему телу. Доктор, говоривший уверенно правильные слова первые два дня, вчера вдруг стал темнить, не договаривать.
Есения и сама видела, что что-то поменялось. Во-первых, характер травм и увечий сына был очень серьёзным. Больше всего беспокоила обширная черепно-мозговая, которая и так создавала у матери нервное напряжение перетянутой струны. А вчера она почувствовала холодок неладного, держа сына за руку. Что-то ёкнуло у матери в душе и напугало. Показалось, теперь уже именно показалось, так как никакими измерительными приборами это не проверить, что Саша сам не хочет больше бороться. Или сомневается, продолжить или перестать.
