Вскоре по приезде в Рим Ивановым довелось увидеть уже не мраморного, а живого «дуче». Произошло это вот при каких обстоятельствах. 12 сентября 1924 года рабочий-коммунист Корви в отместку за убийство Маттеотти застрелил в трамвае фашистского депутата Казалини. Хоронили убитого фашиста с необычайной помпой: все улицы по пути следования процессии были оцеплены солдатами, играл военный оркестр, а Муссолини с обнаженной головой шел во главе колонны за гробом однопартийца. Двенадцатилетний Дима потом очень переживал, что, стоя в толпе, из-за своего маленького роста не сумел разглядеть премьера. Но пышность похорон произвела на него неизгладимое впечатление, и дома он заявил, что, пожалуй, монархия лучше республики.
Воздух Вечного города, где теперь Вяч. Иванову предстояло жить до конца своих дней, с новой силой пробудил его поэзию. Осенью и в декабре 1924 года после долгого молчания он пишет один из лучших своих стихотворных циклов – «Римские сонеты». Они родились из прогулок по Риму, целительных для поэта, которые он совершал в свободные от ученых занятий часы.
В городе произошло немало изменений, и некоторые отнюдь не радовали его. Но римская древность, пласты столетий, продолжающие жить в современности, никуда не ушли. Они оставались прежними и воскрешали в памяти счастливые для сердца приметы. Вяч. Иванов словно заново обретал Рим после почти двенадцати лет разлуки. В римском дневнике 5 декабря 1924 года он сделал такую запись: «Сегодня утром был в Biblioteca Nazionale за филологическими справками, относящимися к Антигоне и Артее. Потом захотелось мне взглянуть на старый Рим, и я прошел через via delle Botteghe Oscure и площадь Черепах к портику Октавии, потом на Bocca della Verita, где завернул в мою любимую смиренную базилику S. Maria in Cosmedin, потом через via di Velabro, мимо Janus Quadrifrons к S. Teodoro и на Капитолий. Старые кварталы решительно портятся, современность все больше вторгается в них, и безобразие, “мерзость на месте святе”, все растет. Особенно не люблю я новую тибрскую набережную, даже ее аллеи, теперь великолепно-осенние. Гулял я без пальто – и нагулял себе, несмотря ни на что, запас римского счастья»[416].
Из такого счастья и родились «Римские сонеты». Впервые за четыре года, со времени другого стихотворного цикла – «Зимние сонеты», к поэту вновь пришло вдохновение. Стихи были посвящены знаменитым фонтанам Рима. Вяч. Иванов словно приглашал в городское путешествие по дорогим, давно знакомым ему местам, дарил тем, кто захочет стать его спутниками, красоту римских площадей.
Цикл состоял из девяти сонетов. Первый из них открывался приветствием Вечному городу:
Поэт в вечерний час жизни чувствовал себя не бездомным изгнанником, а вернувшимся в родной дом, в средоточие вселенной, куда ведут все земные дороги. Но ни на секунду он не отдалялся мыслью от своей оставленной, истерзанной, сгоревшей родины, от ее страдальческой и страшной судьбы. Так когда-то Эней оставил за спиной пожираемую пламенем Трою и отплыл от ее берегов ради неведомого еще ему самому вселенского призвания. Вяч. Иванов принес Риму в дар сбереженное им русское слово, без которого всемирная сокровищница была бы неполной.
О России и ее духовной болезни, о тех «трихинах» безбожия, которые через нее были готовы тогда заразить весь мир, Вяч. Иванов размышлял, работая одновременно над «Римскими сонетами», в декабрьском дневнике 1924 года: «Неустанная дума о нашей революции, и распространении пропаганды, о завтрашнем дне Европы… Все время, что я заграницей, я твержу: “Hannibal ad portas”[419]. Разумею коммунизм. Все в один голос говорили: неправда. Теперь вся Франция испуганно кричит о коммунистической опасности. Коммунизм – социальное выражение атеизма уже потому, что он один может быть суррогатом веры и на вопрос о смысле жизни дает ответ в терминах почти космических»[420].
