Вячеслав Иванов полностью

Гражданства Италии Вяч. Иванов не принял, что создавало ему немало затруднений. Он оставался советским подданным, живущим за границей. Сомнения свои он поверял дневнику: «Чувство спасения, радости, свободы не утрачивают своей свежести и по сей день. Быть в Риме – это казалось неосуществимым сном еще так недавно! Но как здесь остаться, на что жить? Чудо, ожидавшее меня заграницей, чудо воистину нечаянное, сказочно-нечаянное – еще не обеспечивает нашего будущего»[421].

И тем не менее, несмотря ни на что, Вяч. Иванов отчетливо понимал: возвращаться в СССР нельзя. Это – гибель. «Возвратить в советскую школу моего ненаглядного Диму было бы прямым преступлением. Итак, одному опять нырнуть..? Не значит ли это испытывать судьбу? Нырнул сызнова в пучину “спасенный – …и уже не вернулся”»[422]. Вяч. Иванов имел в виду балладу Шиллера «Водолаз», известную нам в переводе Жуковского под названием «Кубок». Позже, когда в СССР возвращалась Цветаева, всем сердцем не желая этого, но не способная покинуть мужа, она ясно осознавала, что едет на смерть.

Не оставляли Вяч. Иванова равнодушным вести с родины о судьбах друзей. Узнав, что умер Брюсов, по просьбе его вдовы он сложил поминальную молитву в стихах, которую сам назвал не современной, но своевременной:

Поэт знал, что Божий суд и милосерднее, и взыскательнее человеческого. Жизнь же Брюсова в последние годы и ее итог Вяч. Иванов видел с горькой трезвостью: «…Доломался, долгался, додурманился бедняга до макабрной пошлости “гражданских похорон”, с квартетом, казенными речами и почетной стражей “ответственных работников”»[424]…

Но для Вяч. Иванова оставалась бессмертной другая Россия – та, что запечатлела свой след в Риме, который для него всегда был не только Римом апостолов Петра и Павла, Римом святых отцов, императоров, латинской древности, Средневековья, Возрождения и барокко, Римом Браманте, Микеланджело, Бернини и Торквато, но и Римом Батюшкова, Жуковского, Чаадаева, Гоголя, Тютчева, Достоевского, Владимира Соловьева, Александра Иванова, Сильвестра Щедрина. Этот русский Рим он помянул и в своих сонетах:

«Римские сонеты» Вяч. Иванов послал в Сорренто жившему там тогда Горькому. В ответном письме тот писал: «Прекрасные стихи Ваши получил; примите сердечнейшую благодарность, мастер»[426]. К похвалам Горького присоединился и Владислав Ходасевич, увидевший в «Римских сонетах» «высокое и скромное, не крикливое мастерство». Некоторые из них известный писатель Джованни Папини, бывший сотрудник московских «Весов», перевел на итальянский язык.

После «Римских сонетов» лира Вяч. Иванова, за немногими исключениями, умолкла почти на двадцать лет. Пока в урочный час вновь не пробудилась для лучших своих аккордов.

Кроме дионисийских исследований Вяч. Иванов в 1925 году работал над статьей «“Ревизор” Гоголя и комедия Аристофана». Статью он посвятил Всеволоду Мейерхольду с надписью: «На память о двадцатилетней приязни автора». Они были знакомы с 1905 года, когда режиссер среди других гостей появился на «башне». Одним из самых ярких событий в их отношениях стала домашняя постановка кальдероновского «Поклонения Кресту» – знаменитое «Хоромное действо» 1910 года.

Теперь Мейерхольд, получив от Наркомпроса европейскую командировку, посетил в августе Рим вместе со своей молодой супругой, актрисой Зинаидой Райх, бывшей женой Сергея Есенина. Мейерхольд был влюблен в нее до безумия, бешено ревновал, «зарезáлся», как говорила о таких приступах сама Райх, а однажды, когда они шли в гости к Ивановым, целовался с ней в парадном на лестнице, чем вызвал возмущение консьержки. Узнав потом от Вяч. Иванова, что это муж и жена, она не поверила – уж слишком влюблены друг в друга для семейной пары.