Вячеслав Иванов полностью

Говорил Вяч. Иванов и о более позднем понимании самим Гоголем собственной бессмертной комедии – об отзвуках в ней средневековой дидаскалии («школьной драмы») и о сплетении в «Ревизоре» бытового с инфернальным: «Он (Гоголь. – Г. З.) уже по-иному видел “Ревизора” – нравоучительную притчу в лицах, на идеальной сцене воображения, и его позднейшее суеверное видение разительно по своей средневековой наивности и силе. Нельзя отрицать своеобразную красоту примитива в этом зримом превращении города плутов в город чертей. Ибо не в одном Хлестакове, но и в других действующих лицах, изображающих человеческие страсти, должны были все явственнее сквозить бесы, а слова “Что смеетесь? Над собой смеетесь!” принадлежат, по определенному указанию в “Ревизоре” уже “не какому-нибудь рассердившемуся городничему”, а “самому нечистому духу”»[429].

Это ивановское видение темы бесовщины в «Ревизоре» неожиданно перекликалось со статьей Бердяева «Духи русской революции» в сборнике «Из глубины», где мыслитель прозревал извечные гоголевские архетипы зла русской жизни в октябрьской катастрофе. Бердяев писал: «Русские люди, желавшие революции и возлагавшие на нее великие надежды, верили, что чудовищные образы гоголевской России исчезнут, когда революционная гроза очистит нас от всякой скверны. В Хлестакове и Сквознике-Дмухановском… видели исключительно образы старой России, воспитанной самовластьем и крепостным правом. В этом было заблуждение революционного сознания, неспособного проникнуть в глубь жизни. В революции раскрылась вся та же гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд. В нестерпимой революционной пошлости есть вечно-гоголевское… Тьма и зло заложены глубже, не в социальных оболочках народа, а в духовном его ядре. По-прежнему нет уважения к человеку, к человеческому достоинству, к человеческим правам… Сцены из Гоголя разыгрываются на каждом шагу в революционной России. Нет уже самодержавия, но по-прежнему Хлестаков разыгрывает из себя важного чиновника, по-прежнему все трепещут перед ним… Хлестаковская смелость на каждом шагу дает себя чувствовать в русской революции. Но ныне Хлестаков вознесся на самую вершину власти… Революционный Иван Александрович горячится и кричит: “Я шутить не люблю… Я такой! Я не посмотрю ни на кого… Я везде, везде”… Не будем обманываться внешностью. Революционный Хлестаков является в новом костюме и иначе себя именует. Но сущность остается той же… В основе лежит старая ложь и обман, давно увиденные Гоголем… Не революция сама по себе это создала. Революция – великая проявительница, и она проявила лишь то, что таилось в глубине России… Злые духи, которых видел Гоголь в их статике, вырвались на свободу и учиняют оргию»[430].

И Бердяеву, и Вяч. Иванову довелось быть зрителями этой гоголевской драмы на подмостках русской истории. Вяч. Иванов видел в «Ревизоре» хоровое, всенародное действо, роднящее его с высокой античной комедией: «В “Ревизоре” при сравнительной оценке комедии в цепи ее историко-литературной генеалогии мы наблюдаем мощно поднимающуюся волну хоровой энергии… Само отношение между хором комедии и сонмом зрителей одинаково у Гоголя и Аристофана. Народ комедийного Города и мы, народ, собравшийся на зрелище, – одно и то же: ведь мы, по мысли поэта, в зеркало глядимся, над собою самими потешаемся»[431]…

С этим хоровым началом «Ревизора» Вяч. Иванов связывал и всеобщее очистительное действие Смеха – единственного «благородного лица» в комедии, по определению самого Гоголя, катарсис, производимый им: «Всенародный Смех есть целительная катартическая сила “высокой Комедии” – так мог бы выразить свой постулат Гоголь на языке древних эстетиков, – Аристотель уже не дорожил психологически последней, и потому знает “очистительное” действие только трагической музы… Над кем же смеется соборно смеющийся народ? Над собой же самим, видя себя, каков он в низменно-житейском своем убожестве… Гоголевский идеал всенародного Смеха весьма близок задачам, какие… комедия пятого века… себе ставила и столь же просто, сколь удачно, разрешала»[432].