Федоса заинтересовал спрятанный под замком «хлам». Как-то Колька и Вечка пришли к Федосу. Взяв фонарь и связку ключей, они спустились в подвал.
Огромный ларь, заставленный сверху разными банками, горшками, бутылками, стоял в углу. На железной накладке висел проржавевший замок. Помучившись с разными ключами, Федос хотел было сломать замок:
— К черту! Сейчас притащу лом.
— Ну, зачем ломать? — остановил его Вечка. — Дай-ка сюда! — он выбрал из связки один ключ, сунул в отверстие замка: — Подпилочек какой-то бы… Найдется подпилок в доме?.. Хитрая механика. Но мы хитрее.
Вечка повернул ключик, потом взял напильник и стал ширкать по бородке. Через несколько минут замок открылся.
Ларь был доверху набит комплектами журналов: «Образование», «Вестник жизни», «Современный мир», пачками пожелтевших газет: «Эхо», «Новая жизнь», «Светоч», «Вперед»; книгами, брошюрами по философии, истории и политической экономии: Спиноза, Руссо, Вольтер, Герцен, Добролюбов, Чернышевский, Писарев… Среди книг оказалась и «Утопия» Томаса Мора.
Из толстой книги Михайловского выскользнула брошюрка.
Это был «Манифест Коммунистической партии», переведенный на русский язык Погге.
О находке в подвале скоро узнали друзья.
Никогда у Федоса не было так шумно, как в этот рождественский вечер. Пришел и Щепин, уволенный по случаю праздника на целые сутки. Горела люстра. Всем стало как-то по-детски весело при виде елки, украшенной серебряными снежинками и пестрыми игрушками из бумаги и картона. Женю потянуло к роялю. Она взяла аккорд, но тут же стеснительно спряталась за громадный фикус.
Девушки силком посадили ее за рояль:
— Не упирайся! Ну? Хотя бы «Чижика» одним пальчиком, — попросила Катя.
Подошел Аркаша и осторожно закрыл клавиатуру:
— Потом… Потом поиграем и потанцуем, а сейчас послушайте-ка Щепина.
Щепин сел поближе к лампе и, когда собравшиеся, немного удивленные предложением Аркаши, притихли, положил на стол тоненькую помятую брошюру, бережно разгладил и откашлялся:
— Прошу внимания… «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма…», — начал он четко, негромко читать.
Потом так же выразительно читала «Манифест» Катя. Все сосредоточенно слушали, тесно прижавшись друг к другу.
Никогда прежде не задумывался Колька над тем, что в человеческом обществе с самого первого дня появления классов между ними начинается и продолжается непримиримая борьба. Колька слушал жадно, и было у него такое чувство, что вот сейчас он прикоснулся к чему-то большому, героическому. С каким уважением относится Щепин к каждой фразе! Читая, он иногда приостанавливался, взглядывал на ребят и четко повторял некоторые фразы.
После небольшого перерыва опять читал Щепин. И громко прочитал последнюю фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
В беседе больше участвовали гимназисты, и только когда речь зашла о положении рабочего класса в России, — в разговор втиснулись близнецы и Шалгин.
— Для моего ума это очень даже доступно, — начал Вечка.
Женя и Катя тихонько засмеялись.
Услышав смешок, Вечка повторил громче:
— Да, очень это доступно — соединяйся, рабочий народ! — от смущения на его круглом лице выступила краска и все шадринки на щеках и на лбу стали заметнее, выделились, как крупинки града на темной земле. — Правда это! Правда истинная! Только тут так описано, будто все мы, рабочий народ, одно понятие о жизни имеем. Одна, мол, артель, одни и мысли. А разве это так? Даже у нас в мастерских. Взять хотя Фомина, тоже слесарь, — а он к хозяевам тянется, услугает. Говорит, ловкие они люди, на верх жизни встали. Сумей-ка ты вот так-то! По уму, говорит, и место среди людей.
— Ну, завел, братуха, не знамо чего, — со смехом прервал его Тимоня и махнул рукой. — Тут написано о рабочем классе всего мира, а ты о наших мастерских, о Фомине плетешь…
— Тимка! Не мешай, коли не понимаешь! — взъярился Вечка, вскочил со стула, повернулся к брату. Его смущение прошло, краска отхлынула с лица, и шадринки потускнели. — Что? Разве я неправду говорю? Все рабочие в наших мастерских по-разному жизнь понимают? Вот, скажем, Китаев Василий. Он — робкой души человек, тихий, как мыша. Чуть что — он и в норку. Попробуй, вытяни его оттуда. А Крупин? Этот уж совсем гнида, гад! Своего же брата продаст и выдаст. С полицией связанный…
— Ну, сорвался, братуха, с колков! — снова крикнул Тимоня. — Теперь наплетет лаптей на сто волостей. Грохало, ты, грохало.
— А что? Неправду я говорю? Да? — набросился на него Вечка.
И близнецы заспорили, перебивая друг друга, — оба крутоплечие, с короткими кривыми ногами, круглолицые и безбровые.
Щепин смотрел на них, вслушивался в каждое слово и улыбался, чем-то очень довольный.
Несколько раз Аркаша порывался вступить в спор, вскакивал со стула. Но лишь успевал он выкрикнуть первые слова: «Вот поэтому и нужна организация!», как тотчас Женя дергала его сзади за гимнастерку. Аркаша шлепался на стул, а Женя зажимала ему рот ладошкой и говорила:
— Не смей! Не перебивай…
