Перебил близнецов Агафангел Шалгин. Немногословный, он редко вступал в споры, больше прислушивался к тому, что говорят другие, иногда, одобряя, кивал кудлатой головой или бросал басом несколько слов: «Вот это верно. Это соответствует…»
Говорил он всегда медленно, раздумчиво, словно бы для самого себя вслух подтверждал собственные мысли, но его необычайно глубокий голос покрывал любой шум.
«Быть бы тебе протодиаконом в соборе, Агафангел», — часто смеялись братья Сорвачевы. Агафангел в этих случаях показывал обеими руками на свои уши и говорил: «Медведь топтался».
— Вечка правильно говорит, — Агафангел сидел у стены в своей обычной позе, облокотившись на стол, склонив набок кудрявую голову: — И среди нашего брата, рабочего, нелегко найти для себя друзей, чтобы согласие во всем было — и по делам, значит, и по мыслям. Вот об чем Вячеслав говорит. Судьба у нас одна, положение в государстве одно и то же у всех, а вот в людях, как посмотришь, — разброд, — говорил он, как всегда медленно и словно бы лениво, но его голос заполнил комнату, и каждое слово не сразу угасало, а жило еще какое-то время ярко и весомо. — Когда уволили из мастерских Никифоровых братьев, а за одно и отца и даже деда, — какой у нас шум поднялся! Возмущение все ведь высказывали. А как подошло, чтобы к управляющему идти, потребовать, так все по углам разбежались! Остались только Красиков, Окатьев да я. Это пример из жизни. Это я к тому, что положение у нас одинаковое, а не поднялись мы еще до того передового класса, о котором в «Манифесте» написано.
— Правильно! — закричали братья Сорвачевы. И Тимоня, хлопая себя ладонями по коленям, громко восхищался: — Ай, да молчун! Ах ты, чертушка! Молодец, Агафангел!
— Да, обожди, Тимофей! — отмахнулся тот с досадой. — Книжка эта огромной цены стоит. Кто дело делает, все что нужно для жизни своими руками созидает, тот и должен хозяином быть. Он и должен справедливую жизнь на земле устанавливать. Так я понял. И говорю — вот это да! Это верно сказано!
Щепин сорвался с места. Статный и легкий, быстро подбежал к Агафангелу, сияя глазами, опустил ему руку на плечо, а другой рукой приобнял Вечку, привлек его к себе и заговорил растроганно:
— Ах да ребята! Друзья мои дорогие! Не ошибся я в вас. Как вы быстро схватили самую суть! Читал я вам эту великую книжку и, каюсь, была у меня такая думка, что придется многое объяснять вам, растолковывать. Виноват, друзья. Недооценил я вас. И правильно ты, Вячеслав, говорил и ты, Агафангел, что нет еще настоящего единства в рабочем классе, что многие опасливо с оглядкой на хозяев живут. А кто поднимет рабочий класс? Кто превратит его в ту силу, о которой в «Манифесте» сказано? Это партия. Наша партия коммунистов-большевиков. Работают коммунисты по всем городам, на всех заводах — всюду! И кто еще будет добиваться единства в рабочем классе? Да вы, вы сами — передовые сознательные рабочие.
У Кольки учащенно билось сердце. Он смотрел на Щепина, как на человека, который поманил его за собой к чему-то великому, властно влекущему. И Щепин теперь ему показался не просто умным, интересным дядькой, а человеком необыкновенным, таинственным героем, может быть, даже вроде Овода.
Было уже около одиннадцати вечера. Все немного устали. Попрощавшись с оставшимся на ночлег Щепиным, Колька прижал Федоса к стенке:
— Слушай, Федос, дай-ка мне «Манифест»! Он мне нужен.
Федос колебался.
— Ты не бойся. Не знаешь меня разве? Ну, отдай!
— Ладно. Только смотри…
Он сбегал за книжкой и сунул ее Кольке за пазуху. Дома Колька долго не спал, перелистывая брошюру.
Снова куда-то исчезла Наташа. Уж на трех собраниях конкордистов ее не было, и никто не мог сказать, где она и что с ней.
Кольку раздирали сомнения. Может быть, девушку снова потянуло к блестящим модникам? Может быть, она не захочет его видеть?.. А ее участие в работе конкордистов: переписка материалов журнала «Конкордия», чтение раненым художественной литературы в палатах и сходки — может быть, все это было для нее лишь неглубоким временным увлечением, желанием побывать в новом обществе, простой тягой к неизвестному из одного лишь любопытства?
И Колька только сейчас, когда она перестала появляться у Федоса, как бы со стороны взглянул на Наташу, какая она была во время сходок конкордистов, и до мелочей ярко увидел, как она сидит, пьет чай, улыбается, смеется, как слушает Щепина.
А было так. Само присутствие Наташи у Федоса делало Кольку счастливым. Он с увлечением слушал рассказы Щепина, и когда заглядывал в лицо Натащи, когда ловил ее ответную улыбку или задумчивый взгляд, ему казалось, что она все воспринимает и все чувствует так же, как он, и так же волнуется.
