В эти дни, ожидая помощи от Егорыча и Хромова, Павел бесцельно слонялся по улицам Ханты-Мансийска, находя город достойным всяческого поэтического воспевания при всех его наследственных недостатках. Так, чуть в стороне от центральной площади, обнаружил чудненькое здание окружной библиотеки, вход в которое охраняла мудрая бронзовая сова, восседающая, надо понимать, на бессмертных фолиантах. В отличие от расположившегося через дорогу монументального Центра искусств для одарённых детей Севера, библиотека выглядела скромно, но классически опрятно. Зайти внутрь поманило объявление о выступлении столичной знаменитости «знаменитого популярного поэта Тимура Кибирова», известного также под характерной поэтической фамилией Запоев. В годы перестройки уроженец Шепетовки интеллектуально-эпатажным штурмом взял подмостки обеих столиц, но в начале нового века был предан умолчанию. Тем не менее, судя по этому объявлению, Ханты-Мансийск претендовал быть не только мировым центром биатлона и спорта, но и заметным центром культуры.
Павел без каких-либо сложностей попал на поэтический вечер, который проходил в небольшом конференц-зале библиотеки. Когда он туда вошел, зал был весьма плотно заполнен почитателями поэзии, а правильнее сказать — почитательницами, ибо юные девы, дамы бальзаковского возраста и просто дамы составляли в зале более чем подавляющее большинство. Они с искренним и наивным восторгом в глазах, с чуть приоткрытыми от поэтического обожания ртами слушали озвучиваемые автором вирши. На заднем ряду нашлось свободное место, где неподалёку Павел заметил писателя Николая Коняева. У того выражение лица было недоумённо-тревожным, и вся его маленькая фигурка была определённо напряжена, как готовая выстрелить пружина. Причина этого напряжения стала понятна Словцову весьма быстро.
Кибиров нараспев эпатировал слушательниц:
И читательницы бурно аплодировали, если не в слезах и в отчаянии, то в слепом преклонении перед всем, что озвучит столичная знаменитость. И поощрённая этим знаменитость продолжала атаковать промежности рифмами:
«Чтобы разбить засилие традиции, бей рифмами, похожими на фрикции…», мысленно ответил Кибирову Словцов. Но в тот же момент прозвучал и другой вопрос из зала:
— Скажите, Тимур, вы бы хотели, чтобы эти стихи прочитали ваши дети? — спросил Николай Коняев.
Удар прозаика был точен и прям. Кибиров несколько мгновений находился в состоянии «грогги» и вынужден был признать, что нет, он не хотел бы, чтобы эти стихи сейчас прочитали его дочери, но вот есть разные стихи для разных аудиторий и т. д. и т. п. А главное — свобода поэтического творчества, предоставленная Всевышним.
— Ну хорошо, а Всевышнему вы тоже эти стихи прочтёте? — не унимался Коняев.
Большинство дам с недовольством оглядывались на местного писателя, посмевшего прервать обряд эротического камлания. Словцов же ловил ситуацию, искренне удивляясь, что у этих женщин охранительный материнский инстинкт уступает половому или, в лучшем случае, банальному слепому преклонению перед именитым стихоблудом.
— Для Всевышнего у меня есть другие стихи, — уже раздраженно ответил гений. — В конце концов, если вам не нравится интимная лирика, которая, я полагаю, имеет право на существование, то могу почитать так любимые в нашей стране политические… Вот, к примеру…
