В середине апреля вдруг резкоконтинентально, а, может, и эхом глобальному потеплению ударили морозы. Да так, что город поплыл в белёсой дымке, мгновенно обледенев и запустив на полную мощность отопительные системы. Егорыч пояснил, что и в июне снег бывает. Яблоневый цвет вместе со снегом летит. Или в мае — зацветёт черемуха — жди заморозков. Всё-таки север в этом смысле не может быть цивилизованным. Его всеми трубами цивилизации не протопишь, не прокоптишь. И ещё не известно, чего здесь ждать в случае таяния льдов Антарктиды. Вполне возможно, в качестве компенсации здесь начнётся новый ледниковый период. Не зря же в вечной мерзлоте находят свежемороженых (хоть сейчас на стол!) мамонтов. Да и что будет, когда в целях энергетической безопасности холёной Европы из-под Югорской земли выкачают всё топливо? Останется изрубить на дрова весь лес и тихо лечь в ту самую вечную мерзлоту. Павел же в эти дни как раз думал о Европе, переворошив в библиотеке геолога все справочники и атласы. Он разумно не стремился на улицу, где на ходу можно было превратиться в сосульку, а только поглядывал на окна, покрытые узорчатой шубой морозных рисунков. Вспомнился почему-то Борхес, предлагавший прочитать письмена Бога на шкуре ягуара. Эх, не был он в приполярных широтах, иначе непременно бы начал читать замерзшие окна…
Неожиданно позвонила Вера, спросила как дела, долго говорила о чём-то неважном, незначительном, и Павел чувствовал, что ей хочется позвать его, но что-то ещё мешает, что-то, похожее на неприятное послевкусье, находится между ними, плывёт, как ядовитый туманчик, и торопить взаимное притяжение в этом случае и бессмысленно и даже опасно. Так и поговорили ни о чём, принимая данный разговор за рекогносцировку, и всё же намечая места предстоящего форсирования реки отчуждения. Вера спросила, помнит ли он о своей теории бессмысленности накопления, а он спросил в ответ: разумно ли ради любви терять голову? И, кажется, прекрасно поняли друг друга. Словцова после этого разговора так потянуло в дом Веры, что и возможность встретиться глаза в глаза с Лизой не испугала его. Бессмысленно валяясь на диванчике Егорыча, он, изнемогая, жмурился, наслаждаясь то наплывающей синевой Вериных глаз, то плавными линиями её тела, то слышался вдруг мягкий перелив её голоса, и сердце восторженно сжималось, готовое разорваться ради возможности быть с ней рядом. И не было в голове ни одной строчки, способной передать это космическое по своему размаху томление. Этиология этого состояния куда глубже, чем Евино «яблоко»…
Стук в дверь где-то в полвторого ночи нисколько не насторожил Словцова. Он, бодренько натянув спортивные штаны, ринулся к двери, надеясь увидеть на пороге заработавшегося Егорыча. Но в подъезде оказался совсем другой человек. Несмотря на обилие примечательных шрамов на лице и прямой уверенный взгляд серых глаз, оно не поддавалось никакой расшифровке и относилось к категории тренированно-неуловимых.
— Ну, так и будем стоять на пороге? — ничего не выражающим голосом спросил пришелец.
— Входите, если есть такая необходимость, хотя, я полагал, что такие дела обычно делаются на улице.
— Какие дела? — также бесцветно спросил ночной гость, закрывая за собой дверь.
Павел, напротив, окончательно уверовал в своё видение происходящего, и, соблюдая в речи необходимую твёрдость, почти с пафосом произнёс:
— Учтите, валяться в ногах и молить о пощаде не буду, — предупредил он.
— А я на это и не рассчитывал, — признался, снимая «Аляску» гость. — Чаем с дороги угостите? Там мороз, как будто и не весна вовсе.
— Чаю? — не поверил Словцов.
— Ну да. Есть что-то ещё? Можно рюмку коньяка.
Через пять минут они сидели на кухне друг против друга, и Справедливый бесцеремонно просвечивал Словцова своими серыми буравчиками, не торопясь поведать о причинах и целях своего визита. Павел же прикидывал, успеет ли он хотя бы вытащить из-под себя табуретку, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, позволяющее ему умереть, как мужчине.
— Да не буду я в вас стрелять! — слегка ухмыльнулся после рентгена Справедливый. — Это в кино перед стрельбой беседуют, а в реальной жизни — целятся.
— Значит, я всё-таки не ошибся, — облегченно вздохнул Павел.
— В чём?
— Хотя бы в роде ваших занятий.
— В роде? Вроде… Но вот только давайте не будем…
Он не успел договорить, потому как на кухню заявился заспанный Паша в рваных трико и с порога заявил:
— Без меня выпивать нельзя. Это несправедливо, — от последнего слова у гостя едва заметно дрогнула бровь. — А! — обрадовался Паша, протирая глаза. — Это вы стреляли в Хромова, а попали в Словцова! — бесцеремонно заявил он.
— Провидец, — так же бесцеремонно определил Справедливый.
— Типа, — согласился Паша.
— Тот, кто не боится смерти, считает себя уже мёртвым, — закончил обследование гость.
— Это в оптический прицел видно? — не смутился Паша. — Может, нальёте страдальцу?
Словцов налил ему коньяка, и Пашка с нескрываемым наслаждением выпил.
— Сомнительная анестезия, — прокомментировал Справедливый.
