Последние строчки Кибиров озвучивал откровенно ёрничая, вбивая их, как гвозди в гроб квасного патриотизма. Такая акцентуация напомнила середину девяностых, когда ноги об российский флаг вытирали под аплодисменты всего мира. После этого стихотворения Павел встал, ему стало скучно. Был какой-то момент, когда ему хотелось заслонить собой русскую поэзию, но дамочки снова с восторгом зааплодировали, а он посчитал неуместным вторгаться в это слепое обожание ни своими рифмами, ни своими рассуждениями. Вспомнилась вдруг другая, недавно прочитанная у Мизгулина, реминисценция Тютчева.
С этим и вышел. Следом за ним потянулся Николай Коняев, которого, судя по всему, обязала к присутствию на этом поэ…эротическом вечере выборная должность в писательской организации.
— А ещё недавно был Евтушенко, — сообщил он, — на юбилее у Шесталова. Этот хоть женщин любит, а тот — себя. Так выступал, что даже не вспомнил, к кому на юбилей приехал. Если Юван, дай Бог ему здоровья, доживёт до следующего, то сто раз подумает, кого ему приглашать…
— А я тут ещё у вас в книжные магазины ходил, — поделился Словцов.
— Ну и что?
— Ничего. Ни-че-го. Так что, что касается культуры, вы тоже впереди планеты всей.
— Не отстаём, — печально согласился Коняев.
— У вас же есть Суханов, Волковец, Мизгулин?.. Есть настоящая поэзия. Или по-прежнему считают, что всё лучшее делается в Москве? Если у вас читают такие стихи, — он кивнул за спину, — в таких залах, то где читать стихотворение Пети Суханова «Орден»?
Или мизгулинскую «Кольчугу»?
Разве что после просмотра фильма «Александр Невский», но и для него теперь нет залов…
Тут Павел заметил, что на него, читающего стихи на улице, смотрят настороженно, удивлённо, с улыбками, как на человека не в себе, и смутился. Коняев же, выбросив окурок выкуренной во время декламации сигареты, подытожил:
— Павел, этот пафос сейчас не в моде…
