— Он очень тяжело переживал смерть Георгия. Между прочим, сына он назвал в честь маршала Жукова. Но это, в сущности, не важно. Так вот, сначала он похоронил жену, а потом сына. Я у него теперь вместо дочери. Он искренне меня любит. И самое главное — они теперь живут с моей мамой. Сначала просто вместе проводили время, чтобы пережить горе, развеять одиночество, а потом как-то само собой получилось.
— Я же говорил — всюду преодоление одиночества.
— Знаешь, у них, наверное, не любовь, в полном смысле этого слова, а, может, это у нас у всех не любовь. А у них какая-то высшая форма отношений. Видимо, потеряв всех, они научились ценить присутствие близкого человека. Надо видеть, с какой… — она задумалась, подыскивая более точные слова, но, похоже, не нашла, — с какой взаимной предупредительностью они ухаживают друг за другом. Их чувства лишены всяких там цунами страсти, возраст не тот, но когда я пью в их обществе чай, я буквально чувствую, что между ними… В общем они ощущают друг друга, как телепаты. Наверное поэтому я никогда не задавала маме никаких вопросов. Просто приехала однажды, узнала, что они вместе и приняла это, как должное.
— И это правильно, — согласился Павел. — Если дожить до старости, я бы хотел такую, — представил он. — Но лучше где-нибудь в тихом уголке на берегу моря. Не помню, когда последний раз я был у моря…
— Думаешь, я бултыхаюсь, когда вздумается?
— Вовсе нет. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что процесс делания денег выпивает из человека всё до последней капли, и азарт этот мало чем отличается от тупого сидения в казино. Но человек делает деньги в расчёте на то, что когда-нибудь ему хватит на всё, чтобы ничего не делать, или на то, что кто-то это будет делать за него, но для него. Но это когда-нибудь никогда не наступает. Прости за тавтологию. А объясняется всё просто, библейскими словами: «в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». Книга Бытия.
— Ты уже говорил мне о бессмысленности накопления, — грустно улыбнулась Вера, — но пока у меня есть деньги, мы можем хоть что-то… Ладно, — она сделала последний глоток кофе, — если я сейчас погружусь с тобой в такое любомудрие, то потеряю время, которое, как ты знаешь, тоже деньги. Вот тебе мобильный, у меня второй. А это карточка, вокруг полно банкоматов, нужны деньги, сунешь её в банкомат, код — четыре семёрки, специально для тебя рассеянного, такой не забудешь.
— Не забуду.
— Там тысяч триста.
— Сколько? — подпрыгнули брови Павла. — Куда столько?
— Это Москва, она питается деньгами. Не переживай, я такие карты всем своим командировочным даю. Разница лишь в сумме и в том, что тебе не придётся делать авансовый отчёт. Наслаждайся старой Москвой. Созвонимся.
— Только, умоляю, не вези меня к Хромову. Если он ещё раз попытается мне доказать, что он мужского рода, а я какого-то другого, я вызову его на дуэль. На охотничьих ружьях! Будет стреляться шрапнелью, чтоб мясо в клочья!
День выдался солнечный. Утренняя хмарь была сначала проткнута копьями солнечных лучей, затем развеялась, уступив место голубому, но немного мутноватому небу с прожилками облаков, словно в него подмешали сухого молока. Выйдя на улицу, Павел полностью отдал себя созерцанию. Он подолгу стоял у старых зданий, не столько любуясь, сколько пытаясь почувствовать сквознячки истории из их окон, парадных и дворов. Сначала он ринулся в тонкую вязь древних посадских переулков и удивлялся их тишине. Только бабульки на скамейках неспешными разговорами нарушали её да редкие автомобили.
Словцов немного постоял у церкви Афанасия и Кирилла, что на Сивцевом Вражке, полюбовался классической геометрией её форм, но войти почему-то не решился. Двинулся дальше. На одном из старых домов заметил мемориальную доску: «В этом доме в конце 1911 начале 1912 жила русская поэтесса Марина Цветаева». Постоял, раздумывая об её судьбе, и пришёл к безрадостному выводу, что и поэтессам на этом свете живётся не сладко. Уж во всяком случае, не слаще, чем поэтам. И действует этот неумолимый закон на всех самых талантливых, причем действует так, что даже обласканные властью и наградами, но часто бездарные хотят хоть чем-то походить на истинных страдальцев, придумывают себе мнимые преследования властью, диссидентство и прочие страдания, дабы обрести пусть и фальшивый ореол мученичества.
Всё, что Павел видел вокруг, возвращало ему ту Москву, которую он знал ещё студентом Литинститута. Ту, которой он дышал, как самой поэзией. Ту, в которой даже запах метро имел мистическое значение столичного. Ту, куда слетались музы и пегасы, где восходила и угасала слава великих имён. Ту, которая хранила в себе необоримый дух русской старины и мужество 41-го года. Ту, где Павел умел безумно и безоглядно любить… Неужели всё это когда-то было?!
