Павел оторопел не меньше женщины, которая, скорее всего, приходилась этому существу матерью. Вдруг вспомнился голливудский фантастический триллер «Чужие». Вот они — чужие, совсем рядом, и внешне очень похожи на нас. И внутри у них действительно разъедающая не тела, но сознание — кислота. Наверное, сам Пушкин ответил бы, да уже ответил своим стихотворением «Поэт и толпа». Вспомнилось, как читал его студентам. На душе стало ещё гаже. «Съездил в Москву», горько подумал Словцов. Но тут к памятнику подошла молодая пара. Парень лет двадцати и девушка, прижимающаяся к его плечу. Эти светились совсем другим светом. Для них окружающий мир не существовал, как не существовал он для Александра Сергеевича и Натальи. В руках у парня были ярко-красные гвоздики. Немного постояв, он поцеловал свою девушку в щёку, а потом подошёл к монументу, положил на гранитный полукруг подножья цветы. Вернувшись к девушке, он зашептал ей негромко, буквально на ухо, чтоб не бросать на ветер, в сквозняк толпы пушкинские строфы. Павлу неожиданно и отчётливо захотелось перекреститься, словно перед ним были не Пушкин и Гончарова, а икона.
— Не всё ещё, не всё, Александр Сергеевич, не всё потеряно… — прошептал он и отошёл прочь, дабы не мешать влюблённым во плоти и влюблённым в вечности. Но вдруг остановился и выкрикнул Пушкиным в арбатскую толчею:
При этом он театрально откинул руку в сторону, и какой-то солидный господин, походя, сунул в ладонь смятый червонец.
Раньше Словцов мог решиться на такое выступление только по пьяному делу. Так и пошёл он с комканой десяткой в руках сквозь толпу, улыбаясь чему-то, как юродивый. И даже не заметил мелькнувшего сквозь людской поток тщедушного бронзового Окуджаву. Бронзовый Окуджава засунул руки в карманы и думал о своём.
Тени детей Арбата юркнули в переулки. По улице шла вызванная ими из ада свобода.
У входа в палату Хромова стояли два мордоворота. Вид у них был такой, будто стояли они у кремлёвских ворот. Вера представила, как выглядели бы они во фраках, и улыбнулась. Те приняли улыбку на свой счёт.
— Здравствуйте, Вера Сергеевна, проходите, пожалуйста, но помните, что врач просил обеспечить Юрию Максимовичу максимальный покой, — сказал один, открывая перед ней дверь.
— Максимовичу — максимальный, — кивнула Вера, — уж я постараюсь недолго, ребята.
Хромов лежал в палате один. Свободной от капельницы рукой, он, похоже, частенько дотягивался до фляжки с коньяком, стоявшей рядом на столике. И, похоже, с утра это была не первая фляжка.
— Веруня! — просиял он. — Вот уж не чаял, что ты бросишь глубину своих сибирских руд! Неужто, ради меня примчалась?
— И ради тебя, Юра. — Вера села рядом на больничный табурет.
— Тронут, милая, в самое сердце тронут. Хотели вот пулькой меня туда, в чуткое и любвеобильное моё, да не вышло. Точнее вышло, навылет, но чуть выше и левее. Рёбрышки ошкарябало.
— Как ты думаешь, кто? — спросила Вера.
— Работают мои, — недовольно поморщился Хромов, — но мутно всё. Я же уже лет сто ни с кем не воюю. Никому не должен, мне никто не должен. Живу тихо, никого не трогаю. Одно думаю, не я на охоту ездил, а на меня охотились, как думаешь, Верунь?
— Не знаю, Юр, но мне последнее время не по себе.
— Слушай, Вер, а ведь с литератором я твоим не ошибся. Фаворита себе завела?
— Юра, я сейчас уйду.
— А чего такого, имеешь право, столько лет вдовствовала. Честно отмаялась. Если б меня столько помнили, сколько ты по Жорику маялась, я бы хоть щас согласился умереть. А ко мне и на могилу никто не придёт. Разве те, кого я обобрал, чтобы плюнуть.
— Не сгущай, Юр.
— Но с литератором я угадал, — улыбался довольный Хромов. — Ну скажи, что нет?
— Не скажу.
— То-то, — он скривился от боли, дотягиваясь до фляжки, отхебнул.
— Юр, ты, по-моему, увлекаешься, — кивнула Вера на фляжку, — совсем расклеишься.
— А зачем мне быть железным? Какой смысл? Капиталы стеречь? А на кой ляд они мне? Фаза накопления закончена! Ты уходишь с литератором, жён и детей у меня нет. На фига, Вера, небо коптить?! Я ж тут всему бомонду столичному объявил, что еду жениться, был уверен — уговорю тебя. А тут этот, как его, Павел Сергеевич, откуда-то взялся. Я столько лет за тобою, как тень… — Хромов с нескрываемой горечью приложился к фляжке, утопив конец фразы.
— Юр, — Вера аккуратно забрала у него фляжку, неожиданно для себя, глотнула из горлышка, сморщилась, — я тебя очень люблю, как друга, и никогда не забуду, кто меня прикрывал после смерти Георгия. Но, если б я могла любить по заказу, ты бы сам меня перестал уважать.
— Я всю жизнь Гоше завидовал! Как завидовал. А теперь ты светская львица, госпожа Зарайская — ухмыльнулся, потеплев, Хромов.
— Учительница географии, географичка, — шёпотом возразила она. — Вера Калашникова. А из Зарайской я давно уже Заадской стала.
— Вер, он, правда, тебе дорог, поэт этот? — посерьезнев, спросил Хромов.
