Это было не желание утопить все неприятности в алкоголе, это была жажда лететь. Просто лететь над всем и вся, залихватски выкрикивая чего-нибудь встречным-поперчным, приставая к миловидным девицам, угощая всех напропалую независимо от пола, возраста, социального статуса и прочей надуманной дифференциации. Что-то похожее порой закатывали русские гусары, купцы да, впрочем, все русские люди по мере средств или по их полному отсутствию, потому как на Руси, чтобы выпить, деньги не обязательны.
— А что за праздник? — спросил Володя.
— Праздник?! — сам себя в ответ спросил Павел. — Отмена крепостного права! Юрьев день, мать его! — Он чуть, было, не рассказал Володе о том, что пару часов назад произошло в доме Веры, но остатки трезвого рассудка победили: — Володя, когда праздника нет, но его хочется, то следует его обязательно придумать! Сегодня я буду лететь, а завтра шмякнусь, как слепая птица, о стенку, и поминай, как звали. У меня есть начатый роман, он всегда будет начатым, завершить его невозможно, чтобы завершить — надо умереть, вернуться с того света и завершить! У меня самый сложный вид конфликта в литературе — внутренний, психологический. Это, знаешь, когда герой не в себе, не в ладу не только с миром внешним, но и собственным внутренним. Причем мой конфликт, как говорят литературоведы субстационарный да ещё и неразрешимый. Я, как перцем, сыплю на него сюжетными элементами, столблю, дроблю, промываю, делаю всевозможные кульбиты, которые больше сродни акробатике, чем художественной реальности и, тем более, утлой действительности, но в итоге получается жуткое варево, которое мне не по зубам, не по сердцу, а весь мир мне по хрену…
— Вы это преподавали, — спокойно распознал Володя, не отвлекаясь от дороги.
— Точно, — грустно согласился Павел, словно фраза Среды способна была оборвать его кураж на полуслове.
— Вот. Маркет «Виктор». Направо — закусить, налево — выпить. В бардачке дисконтная карта, если надо.
— Не надо, — по-барски отмахнулся Словцов. — Аванс пропиваем. Аванс за непрожитую жизнь и несостоявшуюся любовь.
— Вы потом буйным не станете? — испугался вдруг Володя.
— Нет, я обычно растекаюсь, как мороженое, и стихами булькаю. Могу ещё песню спеть. Это не страшно?
— Не страшно, — улыбнулся Володя.
Павел направился, было, к магазину, но на полпути остановился и, обернувшись, прокричал:
— А вот если англичанина какого встретим, могу нарушить его дипломатическую неприкосновенность и абсолютно не по-джентльменски набить ему англосаксонское мурло. Американцев уже не могу, вдруг родственники будущего зятя окажутся. А этих сэров-пэров-лордов можно бить по мордов! — срифмовал он и снова двинулся к магазину.
Они сидели в квартире Егорыча уже третий час. В расход шла третья бутылка. После текилы и виски Словцов вдруг открыл коньяк, нарезав дольками лимон и наломав шоколад. Текилу «смазывали» солью, виски «проталкивали» мясными деликатесами, к коньяку кроме лимона и шоколада был ещё сыр трёх сортов. И вся эта взрывная смесь ещё не «ушатала» поэта, который все три часа говорил с редкими паузами, в которых позволялось вставить слово Володе. Среда, прилично захмелевший, с удивлением взирал на алкогольную стойкость сочинителя.
— Я понимаю, что я тебя уже достал, до печёнки достал и в прямом и в переносном смысле, ты уж потерпи, Володь, мне впервые за долгие месяцы так просто и свободно на душе, вот выпьем ещё коньячку, а потом вызовём тебе такси, — сыпал Словцов.
— С во-ди-те-лем.
— В смысле с водителем?
— Ну… тачку… с водителем дополнительным… Чтобы он мой джип оттартал, куда следует… Есть такая услуга…
— Круто! Так и автобус можно заказать.
— И самолёт… Вертолёт — точно…
— Точ-но! Я увезу тебя домой на вертолёте! Сколько стоит вызвать вертолёт?
— Помню, Шахине заказывали. Час полёта — штука зеленью.
— Тьфу-у-у… Да мы в Москву можем слетать и обратно.
— В Москву зачем? — всерьёз усомнился Володя, потому как понял, что пьяный Словцов способен на что угодно, кроме подлости и предательства.
— В Москву?.. — в ответ спросил себя Павел. — Да… На хрена в Москву! Ну, прилетим, зависнем над ней, откроем дверь и крикнем! — И тут Словцов действительно закричал: — Мы тут бухаем, и нам плевать на вашу стабильную демократию, рыночную экономику, и вашу Гондолизу Райз!..
— Кондолизу, — поправил Среда.
— Гондо! Без Лизы! И вообще Мадлен Олбрайт с Новодворской на одно лицо! Им в мужья надо по Радзинскому, прест…вляешь, какой тандем будет?!
— Бр-р-р-р… — поморщился Среда, представив.
— Ну, за нас с вами, и за хрен с ними, — налил очередную Словцов.
— Не торопимся?
— Не, в самый раз, будущее за поворотом!
Они симметрично выпили и потянулись к лимонным долькам.
— Знаешь, а я в детстве писал в будущее письма, — признался Павел, морщась и пережёвывая.
— В будущее? Как?
— Смеяться не будешь?
— Над тобой, Павел Сергеевич, не буду. У тебя башка — Дом Советов. Ты даже пьяный на большую советскую энциклопедию похож. Излагай!
— Я опускал бумажки в бутылки и закапывал их в разных местах.
