— Вик, я не в героиновой ломке сейчас, — раздраженно дернул плечами парень. — Я пройду то же самое, что и любой подросток, закинувшийся лсд по дури. Пройдет за день. Только не трогай меня.
— Хорошо, — кивнул Виктор, выдохнув, и мягко похлопал Эштона по ноге. — Пока сделаю тебе чай.
Эштон кивнул. К головной боли и ознобу прибавилась тошнота. Пить чай не хотелось, но возражать сил не было.
Виктор вернулся с чашкой горячего, но не обжигающего чая, заваренного из крупных листьев в чайнике.
— Держи, выпей немного, — Хил протянул чашку любовнику.
Эштон вновь сел, морщась, и сделал пару глотков чая, передергивая плечами.
— Спасибо, — выдавил он. Состояние было не лучшим. И оттого настроение тоже. Эштон лег обратно в постель, кутаясь в одеяло сильнее. — Интересно, если я выпью снотворного, мне станет лучше это переносить?
— Не стоит, — покачал головой Виктор, отпивая из той же чашки. — Хер знает как ты среагируешь. Лечь рядом?
— Как хочешь, — Дернул плечами Эш, закутываясь в одеяло с головой — свет резал глаза.
Виктор, хмыкнув, отправился задергивать шторы — причину сощуренных глаз и одеяла на голове он понял вполне неплохо. А потом все же забрался рядом, обнимая и поглаживая в успокаивающем жесте. Вряд ли это помогало, но Хил, скорее, и не Эштона успокаивал.
Губы коснулись изгиба шеи — просто коснулись.
— Под кайфом ты трахался, а под ломкой? — тихо поинтересовался Виктор, но сразу осекся. — Неуместная шутка, извини.
Он глубоко выдохнул, вспоминая давно забытые собственные ощущения. Барри еще сильнее хотелось убить.
Эштон старался абстрагироваться от ощущений поглаживания. Они были не слишком приятны, скорее, просто раздражали, но отдаленно Эш понимал, что все это блажь — все из-за ломки.
Шутка ему на самом деле показалась не очень смешной. Ему даже прикосновения были неприятны, словно вся кожа горела. О каком сексе тут может быть речь?
Но он ничего не сказал, лишь сильнее кутался в одеяло, несмотря на то, что шторы были задернуты. Казалось, что так легче.
Виктор через некоторое время затих, поймав точку спокойствия, а затем, похоже, все же заснул — но рваным и слишком чутким сном, приходя в себя (а иначе это назвать было сложно) от каждого движения Эштона.
Эштон же как раз шевелился очень много. Ему постоянно казалось, что лежать неудобно, что все тело болит при любом положении, которое он постоянно менял. Голова продолжала ныть, ко всему прочему прибавилась тошнота.
Барри он уже сам ненавидел. И его фею тоже.
Надежду вселяло только лишь одно чувство — нужно пережить ломку и никогда не пробовать больше фею.
Виктор к тому моменту все же поднялся и обеспокоенно следил за метаниями любовника. Помочь он ничем не мог, разве что нашел широкую простынь, набросил ее на Эштона и подоткнул под матрас с тем расчетом, чтобы парень не рухнул на пол, если довертится до края кровати.
Продолжалось это достаточно долго. Эштон только к вечеру затих, проваливаясь даже не в сон, в бессознательное состояние. К этому времени он успел несколько раз проклясть Барри, себя, Виктора за компанию, исцарапать все ладони и искусать губы почти в кровь. И когда немного отпустило, Эш без замедления отдался блаженной темноте.
Виктор все это время напряженно следил за состоянием парня, отирая его лоб смоченным полотенцем. Когда Эштон начал затихать, Хил не преминул проверить пульс и убедиться, что дело пошло в лучшую сторону, а не в худшую. Надежды оправдались. На то, что “проходят подростки, один раз закинувшиеся лсд” это не тянуло, тут уж Виктор мог судить и сравнивать, но главным было, что Эштон справился.
Выдохнув и помассировав виски, Хил с чистой совестью выбрался на кухню — наконец-то перекусить и заняться приготовлением ужина, периодически возвращаясь проверить состояние Эштона.
Очнулся окончательно Эштон еще часа через два. Он пару минут просто полежал, смотря прямо перед собой и прислушиваясь к ощущениям. Состояние было лучше, чем до этого, но все равно каким-то неприятным, липким, словно подвешенным.
Осторожно сев, он понял, что голова все еще гудит, но тошнота отступила. Справившись с легким головокружением, он прошел на кухню — вновь хотелось пить, но звать Виктора уже не было причины — он и сам мог в этот раз.
Хил обернулся на звук и переставил сковородку на соседнюю конфорку.
— Ты как? — поинтересовался он, выключая плиту. Выглядел Эштон хреново, так что для вопроса основания были весьма веские.
— Ужасно, — поморщился Эштон, наливая себе воды. — У меня такое впечатление, что у меня все внутренности сжались и голова словно пришита.
Он тяжело опустился на стул и глубоко вдохнул, выпивая наконец воду.
— Знакомо, — все же кивнул Виктор. — Отпустило — уже хорошо. Съесть что-нибудь сможешь? Вторые сутки без еды. Я салат овощной сделал, пожуй хоть немного.
Мужчина кивнул на стол, где находился обозначенный салат.
Эштон зацепил пальцами дольку помидора, отправил в рот и вновь поморщился, но вилку все же взял, начиная есть.
— Что ты принимал тогда? В смысле, какие наркотики?
