Виденное наяву полностью

Вот так порой и выходит, что за героем фильма стоит, по сути, не единый смертный, а некий «людской коллаж», если можно так выразиться, то есть плод общей работы группы людей. Но при этом вся слава выпадает на долю того счастливца, который, по ощущению режиссера, может стать для современников эталоном обаяния, мужественности и красоты. Он, так сказать, изначально программируется стать кумиром и, если ему улыбнется фортуна, станет кумиром именно потому, что на экране явится зрителям человеком во плоти, совершенно конкретным, в реальных обстоятельствах, неотразимым как в добре, так и во зле, а те невероятные поступки, что он совершает, выглядят достоверно, «как в жизни». И счастливец наш отныне будет неотделим от своего героя. Я не устану это повторять, именно – неотделим.

Магическое если бы Станиславского (тут самое время еще раз об этом напомнить) – эта основа основ работы актера в современном правдивом театре – а priori предусматривает условность его искусства: если бы это было так, то… Путь к образу у театральных артистов проходит через этапы отказов от ряда черт, присущих их характеру и их житейским привычкам, и приобретения в репетиционный период новых качеств и черт, лично им зачастую вовсе не свойственных. Поэтому мастерство театрального артиста в большой мере заключается в подвижности его психики и органичности в овладении новыми личностными качествами. В то время как сила кинематографического актера состоит только и исключительно в естественности его пребывания в кадре, в доподлинности его душевных состояний и поступков и, главное, в некоем сходстве его личности с предполагаемой личностью персонажа. Это, конечно же, не означает, что «рыцарем без страха и упрека» на экране может предстать только актер, в жизни своей безупречный во всех отношениях, или что злодея может сыграть в кино только злой человек. Говоря о «личностном сходстве» киноактера с персонажем как о своего рода тканевой совместимости, надо иметь в виду не сходство их моральных обликов, но подобие психофизических структур, подобие темпераментов, внутренних ритмов и реакций.

Деятельность артиста в театре испокон веку определяется словом игра. Он очень хорошо играет такую-то роль!.. А киноартиста – словом работа. Как он блестяще работает в этом фильме!

На мой взгляд, эти профессиональные определения, возникшие, несомненно, стихийно, исчерпывающе выражают глубинную сущность деятельности артистов в том и другом искусствах, не подвергая дискриминации ни ту, ни другую профессию. Правда, сейчас, когда большинство сто́ящих театральных артистов снимаются в фильмах и многие театральные режиссеры приглашаются для постановок на кино– и телестудии, эти определения в известной мере стираются, в кинематограф проникает несвойственная ему театрализация действия, а театральные подмостки захлестывает волна «квазиестественности» под кинематограф, выражающаяся в отсутствии грима, «пробрасывании» текста и невыразительной нарочито-невнятной жестикуляции – «как в жизни». Но тем не менее…

Театральный актер не столько должен сам переживать в себе обстоятельства роли, сколько, действуя на сцене, уметь передавать свое душевное напряжение зрителям, чтобы они вместе с ним, а подчас и за него, проживали перипетии его сценической жизни, нравственно побеждая вместе с артистом или, как и он, терпя жизненное поражение. Проходя этот путь, зрители щедро тратят свои фондовые душевные силы, сбрасывают с сердца обременяющий груз будничных тягот и, восхитившись возможностями человеческой натуры, возвышаются духом от сознания щедрости своего сердца.

В кинематографе во время съемок артист должен находиться в состоянии эмоциональной наполненности, возникающем от проживания им каких-то конфликтов, происходящих часто за кадром, и доверительно, как уже говорилось, делиться со своим зрителем таинствами этих состояний… Таинствами!.. И как зритель благодарен ему за подробный и такой откровенный рассказ о себе! Так же, впрочем, как и сам артист, должен быть благодарен зрителю за этот живой к нему интерес.

Я вспоминаю давнюю смешную историйку о том, как однажды шел по улице Горького великий артист Леонид Миронович Леонидов, а навстречу ему бежал один из администраторов МХАТа, забыл его фамилию.

– Здравствуйте, Леонид Миронович! – восклицает он. – Как живете?

И мчится дальше своей дорогой.

Огромный Леонидов останавливается, прищурившись, ищет шустрого администратора где-то внизу, на тротуаре и, не найдя его, разворачивается, как дредноут, и нацеливает свои очки вдаль. И видит, как администратор, петляя, улепетывает в сторону площади Маяковского.

– Постойте! – кричит ему вслед Леонид Миронович голосом, от которого падают наземь птицы. – Куда же вы бежите?.. Ведь вы… спросили меня… о… моей… ЖИЗНИ!..