Конечно, слово
– Надо было, – рассказывал Птушко, – чтобы у одного действующего лица, у которого голова была лысой как коленка, вдруг выросли длинные волосы. Вот я и предложил сделать особый парик, в котором монтюр представлял бы нечто похожее на сито, понимаете, а сквозь отверстия пропускали бы поштучно длинные волосы. В каждое отверстие по одному волосу. Волосы эти с другого конца были сплетены в косицу. Если за эту косицу незаметно потянуть, то волосы, выпущенные наружу, через отверстия в монтюре можно вытащить из парика, который остается безволосый, понимаете ли, лысый. Вот, собственно, и все… Сперва надо показать артиста в буйно-волосатом парике, потом – тут же, перед объективом, утащить эти волосы и показать этого болвана ослепительно, понимаете ли, лысым. А затем, и в этом весь фокус, пустить пленку обратным ходом. И тогда на экране вначале артист будет лысым, а затем из его головы начнут вылезать жуткие волосы, и они будут расти все длиннее и длиннее. Вот такая, понимаете ли, штука.
Все восхитились выдумкой Александра Лукича, такой эффектной и несложной. На что он ответил:
– Это все чепуха. Этим Дом кино не удивишь. Уж и рыбы выпрыгивали из моря, и вода в ведре прибывала, да мало ли…
– А чем удивишь?
– А вот чем. Надо, чтобы этот артист что-нибудь говорил, пока у него волосы, понимаете ли, отрастают. А как говорить, когда пленка идет задом наперед и артикуляция движения губ тоже идет наоборот? А? – Птушко хитро усмехнулся и продолжал. – Значит, так, я решил, что он должен говорить что-нибудь несложное, чтобы было легко вывернуть эту фразу наизнанку. И придумал. Пусть, мол, ему кто-то скажет: «Ку-ку!» – а он ответит: «Вот тебе и ку-ку!» Написали ему эту фразу справа налево. Получилось: «Ук-ук и эбет тов». Начали снимать. Мотор! Гримерша за косицу тянет, волосы, понимаете ли, вытаскивает, а артист в это время, в ответ на «Ку-ку!» громко говорит: «Ук-ук и эбет тов». Схватили фонограмму, проверили все – вот так, «на большой»! Ку-ку. Вот тебе и ку-ку…
– А что в Доме кино?
– О-бал-де-ли! Все подходят: «Ну как? Ну как?»
– А я говорю: так!.. Без пол-литра, понимаете ли, не разберешься! Помнишь? – спросил он у вошедшего ассистента. – Как мы волосы тянули?
– А то! – воскликнул тот. – Ук-ук и эбет тов?
– Вот видите! – воскликнул Птушко и яростно захохотал…
Так вот, «чудо кинозвезды», само собой разумеется, не имеет решительно никакого отношения ко всем этим «чудесам кино», к чуть ли не гениальным достижениям изобретателей кинотрюков, оно – явление совсем другого порядка и порождено самой природой кинематографа, спецификой этого искусства, короче, всем тем, о чем уже шла речь.
Кинозвезды обычно в центре сюжета, они почти не сходят с экрана на протяжении всего фильма, их постоянно показывают крупным планом, переодевают в разные туалеты, они, как наживка на крючке, и режиссер рассчитывает, что зритель «клюнет» на них. Впечатление, которое они произведут, им, режиссером, как бы запрограммировано, входит в его расчет. А зритель, в свою очередь, ждет встречи со «звездами», жаждет ее и всегда осознает, что покорен ими. Иными словами, воздействие кинозвезд прямое, открытое и всем очевидное.
Однако кино обладает и другим типом воздействия, как бы тайным, потому что оно не осознается зрителем, а если и осознается, то не сразу. Его территория – вторые планы, а язык его – метафора. Но это вовсе не значит, что вторые планы всегда метафоричны. В ремесленном кино они, как правило, функциональны и обнаруживают свою художественную сущность, обретают впечатляющую силу только у больших режиссеров. О значении вторых планов в сценарном деле разговор впереди, а пока – о вторых планах как об одном из аспектов магии искусства, силы его огромного воздействия.
Мы знаем, что «Джоконда» («Мона Лиза») – одно из самых совершенных созданий человеческого гения в живописи, мы знаем, что сотни и сотни трудов посвящены тайне ее облика, ее улыбке, мы знаем, что картина эта – вершина творчества Леонардо да Винчи, мы знаем, что он был велик не только в живописи, но и в других искусствах, литературе и разных науках, но при этом полагал живопись «величайшей из наук».
Помню, как я впервые увидел подлинную «Джоконду», а не репродукцию, – в нашем Пушкинском музее на Волхонке. Она висела одна в небольшом зале. Впрочем, и в Лувре она висит хоть и в огромном зале, но на большой площади стены, посвященной только ей одной.
