Милый старый Арбат был по тем временам какого-то иссиня-дымного цвета, как оперенье сизарей, стайками бродивших по переулкам. Тусклая охра здания Военного трибунала, что на углу Кривоарбатского переулка, только подчеркивала эту сизость. Фигура воина, поднятая на угол старого доходного дома (там сейчас Министерство культуры) на высоту чуть ли не пятого этажа, и посейчас стоит на своем посту. Этот бессменный страж, памятник Совести улицы, хранитель ее тайн, ни днем ни ночью не спускает с нее своих немигающих глаз, и все, что происходило на этой улице, все беды и радости, навечно врубились в каменный мозг «последнего рыцаря на Арбате», как, кажется, еще до войны назвал его поэт Евгений Агранович. Стоит этот каменный истукан в своей нише на высоте воробьиного лета, немой летописец Арбата, и поглядывает вниз, как и тогда поглядывал, на Вахтанговский театр, на кино «Арс» и «Наука и знание», где по гривеннику билет, на замечательный «Зоомагазин» со змеями, черепахами в заросших зеленью витринах, на магазин «Восточные сладости»…
А по всей длине Арбата с интервалом шагов в двести, а то и меньше, топтались (они так и назывались – «топтуны») мрачные мужчины в одинаковых штатских шубах с черными воротниками и серых цигейковых ушанках военного образца. На ногах из-под брюк выглядывали валенки с галошами. Шутка ли, целые дни и ночи напролет на морозе. Пять шагов туда, пять шагов назад, и пиявящий взгляд в глаза всем идущим навстречу, не затаили ли чего… Но вот раздавались резкие милицейские свистки, все машины замедляли ход и сбивались к тротуарам, освобождая середину проезжей части. И тут же три черных огромных «Зиса» один за другим мчались то в сторону Дорогомилова, то, наоборот, к Кремлю. Стекла у машин – зеленоватые, как говорили арбатские мальчишки, «бронебойные», и все машины «бронированные» – безопасные. Это вождь ехал на дачу или с дачи… «Бог ехал на пяти автомобилях…»
Да, до чего же Арбат был тревожным, хоть и родным для всех, живущих в округе. Не то что нынешний разноцветный курчавый Арбатик, этакий молодящийся завитой старичок с нафабренными усами, потерявший память о былом. До чего же он не похож на улицу нашей юности, улицу Окуджавы, Рыбакова, Слуцкого…
Мы остановились у сводной афиши московских театров. «Зеленая улица»… И опять: «Зеленая улица»… И еще раз: «Зеленая улица»… Что же это такое? Наваждение? Мо́рок??
И каменным глазом глядел с нами на эту афишу «последний рыцарь».
– Вот что, – сказала Лиля, – пьесу вам надо писать, а не мыкаться без толку…
– Пьесу?! Ты же видишь, какие спектакли идут?!
– Вот именно. Поэтому и надо писать. Даже в прокрустовом ложе разрешенного можно писать иначе, чем Суров, чтобы было хоть немножко похоже на жизнь. Неужели фантазии у вас не хватит? Заставьте себя думать…
Мы свернули с Арбата на улицу Вахтангова, не имея ни малейшего представления о том, что повернули свою судьбу.
Наутро ни свет ни заря у нас раздался звонок в дверь. Илья вбежал, торжественный и вибрирующий, как самолет на взлетной полосе.
– Два КБ, оказывается, работают над одной темой!.. – прокричал он, еще не сняв плаща. – Случайно узнают о работе друг друга… Паника!.. Разные министерства… – продолжал он, мечась по комнате. – Главные конструкторы, и тот и другой, хотят получить премии…
Какая живая и счастливая мысль! Сейчас я назвал бы ее
Пьесу «Моя фирма» сразу взяли два театра в Москве и Ленинграде.
– Почаще надо гулять по Арбату, – деловито сказал тогда Илья.
И сейчас еще помню, как мы были счастливы, когда услышали в радиопередаче, посвященной новостям культурной жизни, запись из Ленинграда. Громовой хохот. Затем начало реплики, слова два-три, не больше, конца не слышно из-за новой волны смеха, все нарастающей и доходящей чуть ли не до вопля, когда уже не смеются, а подвывают, кашляя и задыхаясь. А потом сухой дикторский голос произнес: «Мы передавали сцену из нового спектакля “Моя фирма”, поставленного Театром имени Комиссаржевской». Выражение лица Ильи Нусинова стало таким, каким оно всегда бывало, когда нас хвалили, – ликование просвечивало сквозь скромную деловитость, как полуденное солнце сквозь перистое облако.
– Хороший способ они придумали для рекламы, – прокурлыкал он сурово, но в нем все пело. И во мне тоже.
И хотя комедию «Моя фирма» репертком по совершенно непонятным соображениям вскоре, увы, запретил, как «клевету на советскую интеллигенцию», мы продолжали писать. Ничто уже не могло нас остановить. Да и из театров стали звонить: ждали новой пьесы.
Я всегда читаю студентам «Египетские ночи» Пушкина.
