«Вот вам тема, – сказал ему Чарский, – поэт сам избирает предметы своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением». Этой корректно-язвительной фразой Чарский решительно дискредитирует саму предпосылку творчества такого рода, ибо истинный поэт «сам избирает предметы своих песен». Однако…
Однако «глаза итальянца засверкали; он взял несколько аккордов, гордо поднял голову, и пылкие стихи, выражения мгновенного чувства, стройно излетели из уст его…»
Итак – стихи, да не просто плод версификации, а «пылкие стихи», выражающие «мгновенное чувство», то есть вдохновенные, и к тому же еще и стройные, что значит – совершенные по форме…
Чарский, с самого начала настроенный скептически, если не пренебрежительно, стал свидетелем истинно поэтического творчества и был настолько покорен его результатом, что почел за возможное для своей репутации знаменитого поэта устроить импровизатору, как теперь говорят, творческий вечер.
Темы были написаны на записках, сложены в вазу, и жребий назначил импровизатору тему: «Cleopatra e suoi amanti» («Клеопатра и ее любовники»).
Импровизатор «дал знак музыкантам играть. Лицо его страшно побледнело; он затрепетал, как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело, покрытое каплями пота… и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь… музыканты умолкли… импровизация началась».
И далее – всем известная изумительная маленькая поэма.
Если отвести в сторону все эти прекрасные романтические аксессуары – «лихорадочный трепет», «чудный огонь», «высокое чело», то можно с безусловностью считать, что в импровизаторе бешено заработал отлично оттренированный профессиональный механизм принудительного фантазирования. Умозрительное ви́дение драматургической ситуации, которая за секунду до этого еще не существовала в его воображении, возникло пред ним во всей конкретности и исторической, и психологической, и бытово-антуражной. Взор его фантазии фиксирует действующих лиц этой трагической истории, и он с легкостью сводит их в жизнеподобную драматическую коллизию.
Говоря по Станиславскому, импровизатор ярко сочинил предлагаемые обстоятельства, полностью учел их в своем художественном прозрении и, насытив силовое поле воображения магическим «если бы…», открыл путь подсознательному творчеству.
Ответ на вопрос
В «Египетских ночах» на глазах читателя происходит волевой акт поэтического творчества.
А вот тому пример и из моей жизни.
– Не напишешь ли сценарий о торговом флоте? – спросил меня как-то директор студии.
До этой минуты мне и в голову не приходило, что я должен начать размышлять о жизни торговых моряков. Я писал о школе, о природе, писал исторические сценарии. Но море, флот меня всегда манили, недаром мы с Нусиновым написали «Мичмана Панина». Видимо, именно поэтому предложение студии стало для меня творческим импульсом.
Итак, мне, как в театре, «вывесили приказ». И вся круговая панорама мира, раскинутая передо мной, заячий мой глаз, которому подвластны все 360о вокруг меня, все направления размышлений о жизни, наконец мои привычные темы, которые никогда не выходят у меня из головы, разом отодвинулись и расчистили площадку для мыслей о морском флоте. И так же, как тот выдуманный мной актер, который после приказа дирекции театра сосредоточился на Ферапонте, я начал думать только о море, о судах, о судьбах моряков…
«Кинолента ви́дений» молниеносно промелькнула в сознании. Крейсер «Ленинград», на котором в Норвежском море от чудовищного сердечного спазма погиб Илья Нусинов. Приспущенный флаг и длинный ряд матросов, торжественно построенных на борту. Пенистый след за кормой и пронзающее сердце чувство сиротства…
…Но живым – жить, и через два или три года новое свидание с флотом, участие в адмиральских учениях на Тихом океане, десант на какой-то остров. Я ярко вспомнил серо-зеленые, туго шевелящиеся валы, вздымающие на своих вспученных хребтах стальные корпуса гигантских военных кораблей и низвергающие их по своему произволу в такие глубокие бездны, что из глаз скрываются не только командирские рубки, но и гюйсы над локаторными антеннами на мачтах…
Потом перед внутренним взором возник открыточный образ дизель-электрохода «Россия», на котором лет тридцать тому мы с женой и тогда еще маленьким старшим сыном плыли в компании друзей из Одессы в Батуми. Залитая солнцем палуба, белые борта с сотнями иллюминаторов, маленький бассейнчик, кишащий загорелыми телами, каюты как гостиничные номера, рестораны, бары, ныне покойный композитор Островский, нехотя музицирующий в салоне, – личный гость капитана – и сам капитан, загорелый седой джентльмен с Ллойдовским знаком на лацкане кремового пиджака.
