Огорошенная таким напором Мария поначалу застыла, но услышав родную речь обмякла и она обняла женщину в ответ. Марфа, несмотря на то, что воспитывала дочку и сына, хранила в себе много нерастраченной любви и выбрала объектом заботы Квинтиус, когда узнала, что та сирота без единой родной души. Каким образом Никитичне удалось докопаться до этих, по сути закрытых, сведений неизвестно, но Мария грешила на мягкосердечие префекта и его любовь к сдобной выпечке. Так или иначе, женщина споро усадила её за подготовленный для посетителей стол застеленный хрустящей белой скатертью и водрузила на него огромную миску больше похожую на тазик. Под умилительным взглядом поварихи девушка принялась за вкусную разваристую кашу, обильно сдобренную маслом и сахаром.
— Крепко тебя потрепало, девочка, — вздохнула Марфа. — Глаза-то, глаза какие потухшие. Почто им ты сдалась, Маруся? Ироды! Неужто больше никого не оказалось?
— Нет, Марфа Никитична, — хмуро ответила она и снова принялась за еду.
Собеседник женщине был нужен тихий, смирный и неразговорчивый, а еще лучше отсутствовавший в поселении последний месяц с лишним, чтобы было о чем рассказать. Мария соответствовала этим критериям и весь завтрак слушала почти непрерывный рассказ о буднях их Кака. Узнала в красках о том, как все же сошлись Идо с Эдой. Более несуразную пару себе было сложно представить, внешне они составляли удивительный контраст. Она почти на голову его выше, с пухлыми губами и румяными щеками. Если бы не приобретенный загар, можно сказать «кровь с молоком». Шмид, невысокий, рябой, больше походил на разбойника с большой дороги. Мария, однако, успела убедиться, что внешнее недружелюбие сочеталось в нем с поразительной мягкостью характера, которую он компенсировал некоторой грубостью в обращении. Период ухаживаний, начатый с благословения Ордмера, отца Эды, продолжался уже полгода и по словам Марфы, все сдвинулось с мертвой точки благодаря Галле. Та задействовала старую как мир уловку с ревностью, предложив Эде, которая обслуживала легионеров в таверне, немного пофлиртовать с кем-то из них. Результатом стал мордобой Идо и приезжего, закончившийся сутками в карцере и бурным примирением влюбленных. Против воли Мария не могла не оценить задумки жены Ливидиуса, подругу она и правда любила.
Вторая главная новость поселка касалась самой Галлы и её долгожданной беременности. Женщина страшно завидовала Лелии и Стелле, чем сильно волновала Марфу, болезненно реагирующую на любой разлад в их небольшом женсовете. Поэтому рождению двух новых жителей поселения Галла радовалась вполне искренне. Юбилейным пятидесятым жителем стала дочка Нидгара Леутгарда, родившаяся почти три недели назад.
— Как-как он её назвал? — чуть не подавилась кашей Мария.
— Леутгарда, — медленно проговорила повариха.
— Кошмар! Что у сына, что у дочки имена — язык сломаешь! И куда только Лелия смотрит? Почему сама имя не придумает?
— Лелия после того, что было, не посмеет его ослушаться, — выдала Марфа и тут же прикусила язык испуганно посмотрев на собеседницу.
— А что было? — вкрадчиво спросила Квинтиус.
— Ох, зря я это помянула! — искренне расчувствовалась женщина. — Не могу тебе рассказать, Маруся, никак не могу. И так много сказала. Не моя то тайна.
— Хорошо, — Мария пожала плечами и продолжила завтракать.
Марфа одобрительно и даже с некоторым восторгом поглядела на эфириа. Отсутствие врожденного женского любопытства в девушке всегда поражало повариху и сейчас было как никогда кстати. Стремясь сгладить неловкость она сразу же принялась рассказывать о Стелле, что разродилась буквально неделю назад крепким мальчиком, имя которому родители еще не дали из-за необходимости провести обряд по традициям родины Берга. Далее беседа пошла про солдат, что целую неделю отдыхали в поселении, поглощая запасы еды и спиртного в таверне, в остальное время предаваясь утехам с проститутками и набегая на лавку Квитоса. Ему даже пришлось сразу после их отъезда отправиться на рапины, чтобы договориться о новых поставках и привезти часть продуктов самому. Попробовала Марфа и расспросить девушку о её походе, как-никак целый месяц где-то пропадала, но наткнулась на сумрачный взгляд и тихое «не могу я ничего рассказать», после чего разговор сам собой сошел на нет.