Я включила все стиральные машины, чтобы не слышать собственных мыслей.
Так прошли все каникулы. Стиснув зубы, я занималась — только бы не думать ни о Брауне, ни о тесселях, ни обо всем остальном. В последний день перед началом занятий Зибет с сестрой спустились ко мне сообщить, что Генра уезжает первым шаттлом.
— Надеюсь, ты еще сюда приедешь. — Звучит глупо, но на месте Генры я ни за что на свете не вернулась бы в Мэрисон-Уиннет.
— Вернусь, как только окончу школу.
— Всего через два года, — сказала Зибет. Два года назад Зибет была хорошенькой, как сестра. Через два года Генра будет выглядеть, словно ожившая смерть. Не слишком-то весело расти в Мэрисон-Уиннет, где девушки в семнадцать лет превращаются в развалин.
— Поехали со мной, Зибет.
— Не могу.
Похоже, сейчас начнется сеанс рвоты. Я вернулась в спальню и, устроившись на кровати со стопкой книг, приступила к чтению. Тессель спала на полу, выставив напоказ розовую щелку, но тут же проснулась и залезла ко мне на колени. Я взяла ее на руки, не встретив никакого сопротивления, и впервые как следует рассмотрела вблизи. На мягких лапках зверюшки не было когтей, а во рту — ни единого зуба. На другом конце виднелось отверстие размером с двадцатипятицентовик. Особых феромонов не ощущалось. Возможно, вся привлекательность тессели заключалась в ее беззащитности.
Я положила тессель на колени и осторожно просунула в ее щелку кончик пальца. По лесбийским экспериментам на первом курсе я вполне представляла себе, какова щелка на ощупь. Я протолкнула палец глубже.
Тессель закричала.
Я выдернула палец и затолкала кулак себе в рот, чтобы не заорать самой. Жуткий, жалкий, чудовищный звук. Беспомощный. Безнадежный. Как будто насилуют женщину. Нет, хуже, — ребенка. Я никогда в жизни не слышала ничего подобного… Неправда, этот звук раздавался весь семестр. Феромоны? Нет, это гораздо сильнее, чем какая-то там химия. Или страх — это тоже химия?
Я положила несчастное создание на кровать и около часа отмывала в ванной руки. Я-то думала, Зибет понятия не имела, для чего нужны тессели. Оказывается, она знала — и пыталась оградить меня от этого. Знала — и отправилась одна в спальню к мальчишкам, чтобы выкрасть доченьку Энни. Нужно украсть всех зверюшек — отобрать у этих мудацких подонков, у этих… Для них надо было подыскать слова погрязнее эпитетов, которыми я долгие годы награждала своего отца. Мерзкие твари, ушлепки, вонючие кучи дерьма.
В двери ванной стояла Зибет.
— Сестра уезжает после обеда.
— Нет, — сказала я. — Нет, только не это! — И выскочила из комнаты.
Наверное, я слегка сорвалась. Во всяком случае, совершенно потеряла счет времени, хотя при этом отчетливо помнила, что нужно торопиться, иначе случится ужасное.
Я точно знаю, что нарушила режим ареста, — помню, как сидела под хлопковыми деревьями и думала о том, какое замечательное чувство юмора было у старикана Молтона. Голые ветви деревьев обмотали гирляндами лампочек — пух и жухлые листья налетали на них и загорались. Кругом пахло паленый. Дым и огонь — отличные атрибуты Рождества в Аду.
Едва я задумывалась о том, что делать с тесселями и всем остальным, мысли становились тяжелыми и путаными, словно после передоза флоута. Иногда чудилось, что Браун хотел вернуть не доченьку Энни, а Зибет, и я говорила: «Ты обрезал ей косы. Я никогда не отдам ее тебе. Никогда». А Зибет отчаянно от него отбивалась.
Иногда в мыслях возникал администратор — со словами: «Об особом попечении не беспокойтесь, мы можем навести справки», — на что я отвечала: «Вы сами хотите заполучить тессель». Потом появлялся отец Зибет и говорил: «Я просто старался тебя защитить. Иди к папуле». Я вставала на кровать и выкручивала шурупы из селектора, но никак не могла его заткнуть.
— Мне не нужна ваша защита, — отвечала я ему. А Зибет продолжала отбиваться.
Кусок пуха зацепился за рождественский огонек, вспыхнул пламенем и приземлился на опавшую листву. Отовсюду несло дымом. Кто-то должен об этом доложить. Ад сгорит до основания — или до верхушки — за время каникул, пока здесь никого нет. Мне нужно кому-то рассказать. Вот оно — обязательно нужно рассказать кому-то. Но кому? Ведь никого нет. Мне нужен отец — но его тоже нет, и не было никогда. Он заплатил деньги, спустил свое семя и вышвырнул меня волкам.
Но по крайней мере он не был одним из них. Он не был одним из них.
Некому рассказывать.
— Что ты с ней сделала? — спросила Арабел. — Ты дала ей что-нибудь? Самурай? Флоут? Алкоголь?
— Я не…
— Считай, что ты под арестом.
— Дело не в тварях, — сказала я. — Они называют зверьков «милая деточка» и «доченька Энни». Они считают себя отцами. Они — отцы. Но у тесселей нет когтей. У них нет зубов. Они даже не знают, что такое вжих-вжих.
— Он хочет для тебя самого лучшего, — сказала Арабел.
— О чем это ты? Он обрезал ее волосы. Видела бы ты, как она держалась за стену, — как за последнюю опору в жизни. Она отбивалась и отбивалась — но все без толку, ведь у нее нет когтей. У нее нет зубов. Ей всего пятнадцать. Нужно спешить.
