Лишь по дороге в Слободу, когда они немножко отстали от ребят, Валя призналась, почему так неловко себя чувствовала. О расстреле Володи она узнала в тот день, когда Саблин с Зиной готовились покинуть отряд. Девушка расплакалась на глазах у всех, обругала Саблина, последними словами обозвала Зину и упрекнула, что Володю погубил только она. Кое-кто начал злословить: мол, плачет по Бойкачу, любила, видно.
— А мне тебя жалко было, — продолжала Валя. — Вспомнила, как в школе за одной партой сидели, как ты любил шутить. Уроки не слушал, все меня рисовал. Я, глупая, даже учительнице пожаловалась.
— А я и слушал и рисовал. Помню тот случай. Историчка сказала, что еще один Цезарь нашелся. Только позднее узнал, что Цезарь умел выслушивать сразу нескольких человек и каждому давать нужный ответ.
— Ты ведь таким и был: разговариваешь со мной, а вызовет учитель, и ответишь, что он объяснял.
— Значит, только за это меня теперь и жалела?
— Нет, вообще было жалко… Наслушалась, каким ты был воякой, и гордилась тобой.
— Неужели больше не будешь гордиться?
— Посмотрим, — сверкнул из-под верхней губы девушки белый ряд зубов.
— Чему ты смеешься?
— Как-то легко и весело стало. Кажется, так бы шла и шла.
— Понятно, но чтобы впереди была такая охрана, как сейчас.
— Ребята переживали за тебя. Даже в погоню за Саблиным бросились, но он, гад, исчез. Догнали Зину, да что с нее возьмешь? Говорила, что как только отъехали от лагеря, Саблин взял автомат и в лес, а ей приказал возвращаться к матери. Ты знаешь, никакой Саблин не политрук. Был рядовым красноармейцем, фамилия — Копыцкий, где-то что-то натворил, его и послали в Ломжу, в строительный батальон из таких же провинившихся. А настоящий политрук Саблин тоже был в Ломже, только в другой части. При отступлении Копыцкий присосался к нему. В штабе соединения есть бывший сержант, отступавший вместе с политруком до тех пор, пока в одном из боев они не расстались. А Копыцкий остался с Саблиным и, видимо, вытащил у политрука документы. Очевидно, в бою политрук был или убит, или ранен.
— Боже мой, — поморщился Володя, — зачем же я бросал себе и ему под ноги гранату! Надо было дать очередь из автомата, и все!
— Поэтому за тебя и переживали так.
— Где он теперь может быть?
— Разведчики ищут.
— Придется мне самому заняться поисками.
— Зачем? Думаешь, так легко возьмешь?
— Только бы на след напасть. Почему мне сразу никто о Саблине-Копыцком не рассказал?
— Так приелось, что казалось, все знают.
Володя поднял голову. Закачалась под ногами земля, и в глазах замельтешило предвечернее небо. Он ухватился за Валину руку.
— Что с тобой? — спросила девушка.
— Знаешь, только сейчас с меня схлынуло напряжение. Все же я был прав. Прав не в поступках, а в мыслях. Но довольно об этом подонке… Я ведь был у твоей мамы и две ночи провел у вас дома.
— Ты шутишь?
— Нет, Валечка, говорю правду. Ты так похожа на маму. Я ей сказал, что, как только окончится война, мы поженимся.
Валя опять покраснела. А багряный закат еще больше румянил ее лицо. Володя взглянул на нее, и ему показалось, что он идет рядом с Зиной, прежней, своей Зиной.
— А как реагировала Зина на мою смерть? — спросил хлопец.
— Так же, как и тогда, когда тебя отправляли в госпиталь.
— Она же меня любила.
— Кто, она? — нахмурилась Валя. — Она стала командиршей и гордилась этим.
— Раньше она…
— Пойдем быстрее, догоним ребят.
— Ну, что ты, Валечка?
— Не хочу слушать такие рассуждения о Зине! Не хочу! Ты не понял ее. Все мы плакали, а она улыбалась и, наверное, была довольна геройским поступком своего мужа.
Володя задумался. Его первый шаг в любви на всю жизнь останется большим уроком. В госпитале он не понял стихотворения Симонова «Жди меня». Думал, что оно адресовано каким-то другим женщинам, а не его девушке.
— Ты кого-нибудь любишь? — спросил у Вали.
— Почему вдруг такой вопрос?
— Да так…
— Я не Зина, чтобы одного любить, а за другого идти замуж. И пока не успела влюбиться.
— Но тебя, наверное, многие любят.
— Ну и что? — рассмеялась девушка.
— Валечка, сегодня у нас будет время зайти к твоей маме. Зайдем?
— Там же немцы!
— Я только сегодня утром оттуда. Или стесняешься идти вместе со мной?
— Если ты так говоришь, значит, я напрасно плакала о тебе.
Хлопца так тронули эти слова, что он умолк, взял девушку за руку и долго не выпускал ее. Догорали последние августовские цветы, от лучей заходящего солнца розовела стерня на поле. Лишь болото, поросшее лозой и березняком, казалось серым.
Валя не отнимала руку, хотя ребята изредка оглядывались: не далеко ли они оторвались от командира. И чувства, и мысли девушки были теперь совсем иными, чем накануне и даже сегодня утром. Они изменились только в тот миг, когда Воробейчик объявил, что группу опять возглавит Володя Бойкач. Он представлялся ей не командиром, а скорее журавлем, ведущим за собой клин, вожаком, которому верят все птицы. Ведь еще вчера хлопцы неохотно отправлялись на задание, а сама Валя подумывала, не вернуться ли ей на кухню. А сегодня, быть может, потому, что оживились ребята, и у нее словно крылья выросли.
