— Ознакомьтесь с рукописью Харальдсена и раскройте тайну Роллона-язычника. На сегодняшний день я вам полностью доверяю. Я уже говорил вам, что это может изменить весь ход войны.
— Слушаюсь, господин генеральный секретарь. Будет исполнено. Постараюсь оправдать ваше высокое доверие.
— И еще одна деталь, — прибавил Зиверс. — Никакого доверия фон Бильницу! Это типичный аристократ-вырожденец, опасный реакционер, который пытается сопротивляться победе наших идей. Я просил в Берлине начать о нем расследование. Будет очень странно, если в его заплесневелых шкафах не найдется пары-тройки скелетов. Зигхайль!
Генеральный секретарь Аненербе повесил трубку.
Шторман тоже опустил трубку на рычаг. Он снова посмотрел на коричневый пакет, но на сей раз главным чувством в его душе было не любопытство: в его взгляде был страх. А вдруг он не окажется на высоте? А вдруг туман, окутавший эту тайну, так же плотен, так же непроницаем, как тот, что плывет над норвежскими фьордами? Шторман горячо надеялся, что Харальдсен довел свое исследование до конца.
Ле Биан явился в собор, как только его отперли для народа. Он прошел в исповедальню и сел на деревянную скамеечку за ширмой. Там было почти совершенно темно, и ни один звук не нарушал тишины, царившей в Божьем храме. Потом до молодого человека донесся еле приметный отзвук дыхания — и близкий, и отдаленный — с другой стороны перегородки. Как он ни старался, но не мог сообразить, слышал ли его уже тогда, когда сам вошел в исповедальню, был ли там уже кто-то или появился только что. Щелкнуло окошко, разделявшее двух собеседников, и Ле Биан вспомнил, зачем пришел сюда.
— Господин Ле Биан, — произнес голос из-за перегородки с сильным итальянским акцентом. — Простите мой неважный французский, я не смог выучить его, как бы мне хотелось, но знайте, что я очень люблю вашу страну. И еще извините за такое неправильное место встречи, но мне очень важно сохранить свои действия в полной неизвестности.
— По-моему, ваш французский превосходен! Но чем я могу быть вам полезен? — ответил молодой человек, явно смущенный таким предисловием.
— Позвольте вам объяснить. Я приехал из Италии, чтобы вручить вам документ величайшей важности. Не считая нескольких особо избранных, вы будете первый, кто пролистает его за последние триста лет. Знайте, что речь идет о чрезвычайно ценном памятнике, который никогда не покидал библиотеки, в которой покоится последние пятьсот лет. Мы знаем, что вы занимаетесь первыми временами нормандского герцога Роллона. Мы знаем также, что люди из СС имеют с вами одну цель. Может быть, они даже уже опередили вас. Надо сказать, что у них есть такие средства, которыми вы пользоваться не можете. Если вам не помочь. Даже если побуждения у нас разные, я думаю, что мы решаем одну задачу. И мы, и вы хотим помешать, чтобы немцы использовали открытия, которые они сделают, для своих разрушительных целей. И чтобы они еще больше перевернули порядок в нашем дольнем мире.
— Но чем же я могу быть полезен? — повторил Ле Биан. — Боюсь, все это выше моих сил…
— Не будьте скромными, — ответил голос. — Я вам повторяю, что не нужно непременно знать, почему сегодня мы вам доверяем это сокровище. Для нас важны только мир и вера истинная. Используйте наилучшим образом тот ценный инструмент, который мы вручаем в ваше распоряжение, найдите Роллона, лишенного креста, а затем вы отдадите нам эту книгу. Она еще на много веков вернется на полку, которой никогда не должна была покидать, если бы безумие человеческое не ввергло наш несчастный мир в хаос.
Дверь собора открылась и закрылась. Разговор ненадолго прервался. Оказалось, это всего лишь простой верующий зашел на несколько минут для духовного сосредоточения перед работой. Поняв, что никто не будет их подслушивать, человек с итальянским акцентом договорил то, что имел сказать.
— Скоро я выйду из этой исповедальни, — прошептал он. — Хотя вы меня не знаете, я вас попрошу не пытаться увидеть меня: это совершенно ни к чему, а только будет опасно в случае, если дело обернется плохо. Я положу книгу на свое сидение; подождите несколько мгновений, вам останется только зайти и забрать ее. Доброй удачи, и благословение Господне буди на вас.
Ле Биан не успел ничего ответить. Деревянная створка окошечка захлопнулась с таким же стуком, как и открылась, и он опять остался один в темноте. Он услышал, как собеседник выходит из исповедальни, потом шуршащий звук его подошв по плитам собора. Когда звуки смолкли, Ле Биан вышел из исповедальни и зажмурился. Несколько секунд его глазам пришлось привыкать к свету, который начал проникать в собор через большие витражи. Освоившись, он отдернул черную занавеску в центральном отделении исповедальни и увидел на сиденье кожаную сумку. Из нее он достал том в твердом переплете и раскрыл первую страницу. С бьющимся сердцем он разобрал заголовок, каллиграфически выписанный готическими буквами:
