От натопленной печки оконца слезятся и мокнут;
По дороге в Загорск по ночам только тьма,
Непроглядная тьма до рассветного позднего часа –
Ни души, ни огня – и, возможно, дома –
Лишь фантомы, ведь эти места непригодны для счастья;
По дороге в Загорск закрываю глаза
И невольно впадаю в далёкое ясное детство –
И вперёд не хочу, и назад мне нельзя –
Замираю на грани потерь, разрушений и бедствий –
По дороге в Загорск не хочу вспоминать
Ни о ком, ни о чём, или сердце моё разорвётся –
Пусть забудется всё, пусть молчат имена,
Погребённые в тёмных глубинах глухого колодца;
По дороге в Загорск оценить результат
Грешной жизни моей получается легче и лучше –
Что осталось со мной? Ничего. Пустота.
Не просторы небес – небеса, отражённые в луже…
По дороге в Загорск понимаешь, что жизнь –
Уязвимый, навязанный свыше нам модус вивенди,
И её механизм из колёс и пружин
Управляем не мной, и однажды закроется вентиль –
По дороге в Загорск под скелетами лип,
Занесённых пургой и укрытых снегами по пояс,
Меж оград и крестов, дат, фамилий и лиц,
С фотографий, глядящих мне в спину, и я успокоюсь…
По дороге в Загорск представляю Загорск –
Там тепло, там весна, авлетриды играют на флейтах,
Набухают ростки астр, монард, мандрагор,
Зацветает миндаль, виноградники в листиках клейких…
По дороге в Загорск всё синей полумгла,
Оттого и тоска, меланхолия сумерек ранних –
Позолотой блеснули вдали купола –
То ли это Загорск, то ль закат в глубине панорамы…
По дороге в Загорск мир за окнами стёрт,
За стеклом в темноте только месяц да звёздочек горстка –
И неважно совсем, долог путь или скор
До обители райской, мечты, утешенья – Загорска…
Словарь
Зачем я на чердак пришла – не помню,
но то, что был крещенский ясный полдень,
сияло солнце – помню как сейчас;
зачем – не знаю – книжный шкаф открыла –
стеклом блеснули дверцы, словно крылья
стрекоз прозрачных в солнечных лучах;
дубовый шкаф, громоздкий и немодный,
перенесли сюда из-за ремонта –
в нём было столько книг, что голова
протестовала – ну а в этот полдень
из любопытства я достала с полки
одну – старинный, с ятями, словарь –
тяжёлый фолиант русско-английский –
внутри нашлись засушенные листья
поблекшие – таким бывает сон,
оставшийся среди воспоминаний
о чём-то добром: детстве, доме, маме –
с далёких незапамятных времён;
давнишний, кем-то собранный гербарий:
казались полустёртыми гербами
листки берёз; потрескалась поталь
осин осенних листьев; клён, шиповник –
гербарий был печали преисполнен
и символов, значения и тайн…
Листая пожелтевшие страницы,
то льна цветок найдя, то медуницы,
рассматривая букв изящный стиль,
я добралась до середины тома,
где странный артефакт какой-то тёмный
хранился меж глаголов и астильб:
пыльца, труха, останки, отпечаток –
след бабочки, уснувшей средь причастий
и прилагательных на букву "С"
мне показался редким фотоснимком,
магическим значком необъяснимым,
феноменом и чудом из чудес –
в словарные страницы впрессовался
и в буквах голограммой красовался
персидский чёрно-синий махаон,
и две страницы в сине-сизых блёстках
хранили абрис крупных крыльев плоских
чешуекрылого иных времён –
из бархатной пыльцы прелестный пленник –
наверное, сюда из параллельных
миров перелетел, чтобы предстать
мне здесь, где в свете солнца пыль искрится,
где я открыла книгу на странице
на "С" – на слове "северъ" с буквой "ять"…
Любуясь дивной бабочкой столетней,
я ощутила дуновенье летней
июльской жизни посреди зимы,
и махаон был, видимо, посланник
неведомых миров, иных пространств и
каких-то измерений неземных;
и тут внезапно, явственно и чётко,
я разглядела лоб высокий с чёлкой
на отпечатке, сделанном пыльцой –
рот, скорбно сжатый, тонкий нос с горбинкой –
в мгновенье я увидела в картинке
Ахматовой надменное лицо…
Но что-то отвлекло моё вниманье,
и обернулся зрительным обманом
мистический ахматовский портрет,
знакомый мне по стародавним фото –
сместился то ли ракурс, то ли фокус –
и образ растворился в серебре:
передо мной печально распластались
пыльцы остатки с блеском сизой стали
фантазией, ожившей наяву –
сквозь крылышки проглядывали буквы –
и вдруг во мне возникло чувство, будто
всё это мне знакомо – дежавю:
я точно знала, что на триста пятой
странице быть должны от свечки пятна,
одно – похожее на остров Крит –
и хоть эмоции – плохой советчик,
но я нашла те два пятна от свечки,
страницу триста пятую открыв…
Словарь и крылья бабочки из шёлка
я видела когда-то; пепел жёлтый
истлевших роз, и тмин, и розмарин
среди листов, и тусклой кожи роскошь –
мне показалось, будто в жизни прошлой
словарь старинный этот был моим;
мне почему-то стало как-то грустно,
и мысль легла на душу тяжким грузом,
что в бабочках причина всех проблем –
и в том, что мне сегодня одиноко,
и в том, что тихо тает свет из окон,
и всё несовершенно на земле –
другая, может, бабочка беспечно
летела на огонь горящей свечки,
свершив случайно аутодафе –
мир строен был, пока она порхала,
но гибель всю систему ввергла в хаос –
и вот – in vivo бабочки эффект…
И долго в зимнем холоде чердачном
я думала: что может это значить?
Откуда эти ощущенья вдруг?
А просто я – звено в сплетённой Клио
истории кровавой несчастливой,
в которой все в конце концов умрут…
