Весь следующий час мы обмениваемся впечатлениями исключительно о погоде. Разговор не интересен в равной степени ни мне, ни Ингрид, но я словно мощным магнитом притянута к стулу и никак не могу заставить себя расплатиться и покинуть террасу. С ужином давно покончено, «банана-мама», как можно было догадаться из названия, оказалась премерзким бананом, зажаренным в масле и облитым расплавленной шоколадной массой, пепельница полна окурков, но вместо того, чтобы попросить счет, я заказываю уже третью чашку эспрессо. Моя мазохистская душа требует зрелищ, в частности, я хочу своими глазами видеть, как подвыпившая Жанна обопрется на галантный французский локоть и покинет сие пристанище, уплывая в сторону экзотической хижины Арно.
Еще через три сигареты и два эспрессо, парочка, наконец, поднимается, просит счет и удаляется.
– Вы не заметили, кто у них заплатил? – спрашиваю я у Ингрид.
Я весь вечер сижу к ним спиной и ни разу не позволила себе обернуться.
– Он, – печально улыбается старушка.
Я улыбаюсь ей в ответ.
Русские покинули ресторан еще полчаса назад. Проводив Арно и Жанну, Тхан убрал их столик и задул свечу. Теперь в полутемном и притихшем ресторане нет никого, кроме нас с Ингрид.
– Ну пора и нам. Лучано, вероятно, смертельно устал и мечтает закрыться. Может быть, пойдем ко мне и я тебе погадаю? – неожиданно предлагает шведка. – Я умею, на картах.
– Спасибо, – говорю я, – мне уже погадали недавно. Я, пожалуй, пойду спать.
Расцеловавшись с Лучано, мы выходим на пляж. Ингрид надо назад, на освещенную фонариками лужайку, мне – налево, в темноту, за которой проступают подсвеченные огнями «Пиратского бара» камни, ведущие наверх на мою скалу.
– Точно не пойдешь ко мне? – последний раз спрашивает Ингрид. – У меня есть водка и томатный сок.
Я отрицательно качаю головой и поворачиваю в сторону дома, но, отойдя немного и убедившись, что старушка благополучно удалилась восвояси, сворачиваю и направляюсь прямо к морю.
Начался отлив и песок у кромки воды мокрый, словно языком вылизанный мягко отступающими волнами. Как и в прошлый раз, когда я хромала по пляжу, испуганная маньяком, в воде мерцают голубые точечки. Кажется, Сэм сказал, что это планктон. Я захожу по щиколотку в море и удивляюсь, насколько оно теплее, чем днем. Ласковое, оно тихо плещется у моих ног, планктон вокруг меня оживился, засверкал ярче, обрадованный или, наоборот, испуганный моим вторжением. Вот тоже, мельчайшие существа, а ведь чего-то соображают, чувствуют, меняют цвет…
Я запрокидываю голову и меня буквально оглушает величием раскинувшийся во все стороны ночной небосклон. Над моей головой зияет невероятная, бескрайняя бездна, густо усыпанная россыпью планет и галактик. В одном месте кто-то будто бы мазнул шершавой растрепанной кистью, и по глубокой черноте там теперь проходит жирная полоса из далеких микроскопических звезд. Но венчает все это ночное пиршество, несомненно, огромная и уверенная в себе сволочь-Венера.
Мне хочется плакать, но слез нет, и я лишь закусываю губу. Мне хочется водки с томатным соком, но нет сил вести светские беседы с милой старушкой. Я готова вырвать себе сердце и бросить его в воду как камушек, сосчитать, сколько раз оно подпрыгнет, прежде чем окончательно пойти на дно. Но вместо всего этого я поворачиваюсь, медленно выхожу на берег и походкой обреченного больного, только что узнавшего диагноз, бреду в сторону, противоположную от своего дома. Мне даже не нужно задавать себе вопросы, пытаться что-то осознать, осмыслить, оправдать себя, я и так понимаю, куда ведут меня ноги. Мне мало знать, что то, чего я так ждала и страшилась, сегодня все-таки произойдет. Теоретическое ознакомление с фактами – это ерунда, детский сад для моего израненного эго. Мне нужно большего. Я должна
