Задув свечу, я шатающейся походкой направляюсь в дом. Мне хочется запереть его изнутри, убедить себя в том, что Жанна уже сегодня не вернется, ждать ее бессмысленно, надежды на то, что сладкую парочку не ждет сегодня ночь любви, – нет, а значит и боли от ожидания неминуемого – тоже больше нет. Любой, даже самый ужасный факт, гораздо проще переварить в уже завершенном виде, нежели питаться остатками слабой угасающей веры в то, что, может быть, еще ничего не случится. Я медлю у двери, но все-таки оставляю ее открытой и ненавижу себя за это.
Утром я первым делом надеваю купальник и спускаюсь на террасу. Жить не хочется, и я заставляю себя прыгнуть в море со скал, прямо туда, где под водой щерятся рифы. Проверка удалась. Страх сжал мне горло. Пролетев вперед головой около десяти метров и вонзившись в воду чуть правее рифов, я понимаю, что все-таки цепляюсь за жизнь, а значит, разум еще не окончательно покинул меня. Вынырнув, я набираю побольше воздуха и отчаянно гребу к горизонту. Я настолько хороший пловец, что меня посещает мысль уплыть далеко-далеко, подальше от этого острова. Устав, я могу отдыхать, переворачиваясь на спину, а потом плыть снова, пока… Что ожидает меня впереди? Учитывая, что земля круглая, я рано или поздно окажусь на этом же острове?
Через час я возвращаюсь на берег. Жанна сидит в моем кресле как ни в чем не бывало. На ногах у нее переливаются уже не изумрудные, а лиловые ногти. И когда она успевает их перекрашивать?
– Привет, – бросаю я ей как можно небрежнее, вылезая на скалы. – Давно вернулась?
Жанна смотрит непонимающе:
– В смысле «давно»? Вчера.
Сердце подпрыгивает в моей груди, но я уверенно давлю в себе опять зарождающуюся надежду. Робкая, тлеющая слабым угольком, она способна постепенно выжечь тебя дотла. Мне просто физически необходимо ее убить, как угодно, но избавиться от нее, хотя бы просто для того, чтобы выжить. Пока она есть, ни покоя, ни пратьяхары мне не будет.
– Решила у него не оставаться?
– У кого? – по-прежнему не понимает Жанна.
– Ну у кого? У француза, разумеется. У кого ж еще?
После того, как я вчера приняла решение осуществить свой мазохистский план, мой язык больше не поворачивается называть француза по имени. Как будто одно его упоминание приблизит меня к нему, оживит его образ, словно он воочию материализуется прямо сейчас на этой террасе.
– А-а-а, у француза… Да нет, с чего бы? – Жанна отбрасывает волосы с лица и мне становятся видны проблески подозрительности, мелькающие в ее зеленых глазах. – Да он в общем-то и не предлагал. Он заковырялся в своих сетях, что-то там у него было срочное, мне не понять. Кажется, они то ли запутались, то ли порвались… Я проверила имайлы и пошла в отель. Русские вчера зажигали, разве ты не слышала? Музыка гремела, думаю, на весь остров.
Я вытираюсь полотенцем и, расстелив его прямо на горячих камнях, растягиваюсь ничком. Сердце потихоньку успокаивается, прекращает свою бешеную пляску, но не оставляет меня в покое и немедленно начинает болеть по-новому: не сильно, но тягуче, изнуряюще, при каждом глубоком вдохе, как при пытке, ввинчивая тонкую струйку боли куда-то под ребра.
– А почему? – спрашиваю я.
– Что «почему»?
– Почему ты ничего не захотела вчера? Ну… с ним?
Жанна откладывает оставшийся от таек «Cosmopolitan» и удивленно на меня смотрит.
– А ты считаешь, что стоит мне захотеть и… ну в смысле… Он будет согласен?
– Разумеется. Он только того и ждет. Он пожирает тебя глазами, разве непонятно?
– Ну не знаю…
Я продолжаю настаивать:
– Да что тут знать? Все очевидно. Он ждет от тебя знака. Думаю, его воспитание не позволяет ему наброситься на тебя, но как только ты подашь какой-то намек… Ты же говорила, что он тебе нравится?
– Ну нравится…
В интонациях Жанны сквозит сомнение, но «Cosmopolitan» уже отложен в сторону, и тонкие накрашенные пальчики в задумчивости барабанят по столешнице. Взгляд ее затуманился и уставился куда-то вдаль. Я противна себе, но операцию необходимо провести быстро, иначе мне не выжить, долго я с собой не справлюсь. Мне надо исключить Арно из своих мыслей, превратить его в чужую собственность, поставить на нем крест. Разумеется, мне будет больно, но лучше так, коротко, бах, вспышкой, как пощечина или удар плетью, чем медленно и скорбно, ежечасно подставляя вторую щеку. Мне нужно похоронить внезапно возникшее между мной и французом родство, и Жанна подходит для этого как нельзя лучше.
– Я просила его опять покатать меня по острову, – словно сама себе говорит она. – Ну вот, теоретически, можно вернуться пораньше и вместо ужина… ну или после ужина… А ты знаешь, ты совершенно права! Почему бы и нет? А вдруг? Жить в Париже, поплевывать в Сену…
Одна мысль о том, что парочка поженится и будет счастлива вместе, перекрывает мне кислород. Но, не перестаралась ли я? Надо заметить, быстро же у Жанны растут аппетиты!
– Он отсюда никуда не уедет, – на всякий случай говорю я. – Он останется на острове.
– На острове, на острове… Это мы еще посмотрим!
Зеленые глаза загораются блеском и, легко вскочив с кресла, Жанна вбегает в дом.
