Не придя в восторг от моей идеи получить на всю имеющуюся сумму чеки, банк заставил меня провести неспокойную ночь в задрипанном и очень шумном отеле на Као Сан Роуд, два раза встретиться с заведующим отдела выплат, подписать целую тонну документов, три раза отсканировать мой непрестижный паспорт, но, в конце концов, под угрозой, что я немедленно переведу всю сумму обратно в Россию, сдался и дрожащими пальчиками вспотевшего работника, по-воровски закрывшегося в темном кабинетике, отсчитал мне запрошенное мной количество чеков.
Выйдя из стеклянного небоскреба на тридцати пятиградусную жару, я немедленно задрожала от нервного озноба. Мне казалось, что каждый встречный поглядывает на меня с интересом, каким-то шестым чувством догадываясь, подозревая, что в чемоданчике в моих руках находится столь колоссальная сумма. Ладони мои тут же вспотели и липкие пальцы скользили по пластиковой ручке чемоданчика, отчего мне мерещилось, что при нападении я не смогу его удержать, и любой подросток-воришка легко выхватит его и убежит. В памяти замелькали газетные статьи о царящей кругом нищете и распоясавшемся уличном хулиганстве. Я попыталась взять себя в руки, но у меня ничего не вышло. После смерти Стаса мои нервы уже не годились ни к черту.
Отказавшись от мысли перекусить, постоянно спотыкаясь и затравленно оглядываясь, я схватила первое попавшееся такси и рванула в аэропорт. Там озноб только усилился. Мне стало мерещиться, что меня не пустят с чемоданом в самолет, специально заставят сдать ручную кладь в багаж, где она, разумеется, потеряется. В каждом полицейском я видела врага. Когда они подносили рацию к уху и начинали в нее что-то шептать, мне казалось, что их взгляды поворачиваются ко мне, им передали информацию срочно меня задержать, и я вжимала голову в плечи и спешила укрыться в женском туалете. В конце концов, я уже не могла найти в себе сил выходить из него, и провела последний час в ожидании рейса, дрожа в обнимку с чемоданчиком на кафельном полу под умывальником. Дрожала я и в самолете, как обычно, не в меру кондиционированном; и на душном и влажном воздухе пирса, где мне пришлось еще несколько томительных часов прождать парома; и теперь вот, сидя на его носу.
Время уже приближается к восьми вечера. Несмотря на тропическую широту нельзя забывать, что сейчас все-таки зима и темнеет рано. Паром на сегодня последний. В мрачно-лиловом небе, по которому изогнутой полосой прочерчивается силуэт приближающихся гор, круглой дурочкой висит почти полная луна. Только с одного бока ее чуть-чуть недостает до идеальной формы. Я пытаюсь прикинуть, скоро ли полнолуние? Судя по тому, что вся палуба под завязку загружена пьяной молодежью, съезжающейся на наш остров ради каких-то диких и изуверских ежемесячных рейверских пляжных безумств, до него остаются считанные дни. Два. Ну максимум, три.
Рядом со мной расположилась группа тинэйджеров: несколько длинноволосых тайских мальчишек и парочка белых грудастых девиц, судя по омерзительному выговору – австралиек. Заливисто хохоча, они передают друг другу бутылку бренди, в воздухе попахивает гашишем, а глаза у всех настолько шальные, что, приходит мне в голову, скорее всего не обошлось у них и без пары-тройки таблеток. Говорят, на нашем острове работают аж несколько подпольных лабораторий, выпускающих тысячи таблеток в месяц. Ожидать качества от них не приходится, и, наевшись самодельной низкосортной химии, подростки полностью заполняют все четыре реанимационные психушки, находящиеся здесь же, на нашем милом островке, о чем постоянно рассказывает мне Лучано, по-отечески качая головой и предупреждая, что бы я даже не думала высовывать носа с нашего пляжа на тот, где проходят «Full Moon Party».
Один из тайцев вдруг замечает меня. Глаза его неприятно зажигаются и рука протягивает мне бутылку. Я отворачиваюсь и еще крепче прижимаю к себе чемоданчик. Парню это не нравится и он встает, шаткой походкой направляясь ко мне. Оставшиеся сидеть тайцы громко хохочут. Я в панике оглядываюсь по сторонам. Ну хоть бы одного приличного мужчину! Но нет, вся палуба населена десятками совершенно идентичных молодых людей, всем до двадцати, и волны пьяной агрессии откровенно витают над нашим суденышком.
– Я не хочу, – отнекиваюсь я.
– На! – ржет таец.
– Да не надо, говорю ж! Спасибо большое, но, пожалуйста, уходите!
Черт, я слишком вежлива! Это выдает во мне чужака. Я и так в два раза старше всех здесь присутствующих, да к тому же неправильно одета, в дурацкий сарафан в цветочек, трезва и веду себя как безмозглая жертва.
Словно прочитав мои мысли, таец хватает меня за руку. Я вырываюсь и опять оглядываюсь. Но на борту нет никого, похожего на моего защитника.
– По-моему, эта сука нас не уважает! – ревет в восторге сам от себя второй таец, поддерживая и накручивая того, что стоит около меня.
