Но как бы там ни было, до своей «Виллы» я добираюсь живая и при чеках, которые в целости и сохранности похрустывают в чемодане. Обойдя оба этажа несколько раз, я, наконец, придумываю, куда бы их спрятать. Еще при покупке дома мы заметили со Стасом старый и почему-то заколоченный досками подпол. Крошечный, высотой не более полуметра, даже не подпол, а как бы второе дно, он располагается не под всем домом, а только под его задней частью, граничащей со скалами, где находятся ванная и кухня. «Ого! Классная нычка! Будет куда прятать миллионы, когда разбогатеем!» – пошутил Стас, радостно постукивая ногой о пол в ванной и прислушиваясь к гулкому звуку.
Выглянув и убедившись, что пляж погружен в темноту и никому не пришло в голову шататься у моих дверей, я на всякий случай выключаю свет, беру в зубы фонарик и отправляюсь в ванную комнату. Там, между массивными чугунными ножками, на которых покоится ванна, я расшатываю доски, просунув в щель большой кухонный нож, и минут через пять любуюсь на образовавшуюся дыру. Я засовываю в нее руку и к своему большому удовлетворению обнаруживаю, что там вполне сухо и чисто. Безопаснее тайника мне, наверное, не придумать. Чемоданчик плавно опускается на дно, доску я возвращаю на место, а сверху еще ставлю огромный таз для стирки, в который, для пущей убедительности, кидаю всю снятую с себя одежду. Включаю свет и оглядываю получившуюся картину. Догадаться о том, что под ванной закопан клад решительно никому не придет в голову! Да и кто вообще теперь бывает в моем доме? Стаса больше нет, Жанна уехала, тайская прислуга после Жанниного хамства обходит меня стороной, а про Арно я категорически запретила себе даже думать.
Перед глазами картинками мелькают сценки из последних дней, и, складываясь в болезненный калейдоскоп, беспокоят меня, напоминая бред, сопровождающий высокую температуру. Я прикладываю руку ко лбу, но он мертвецки холоден. Я тру глаза, но перед ними словно прокручивают диафильм: темная поверхность воды, поглотившая Стаса; полный упрека взгляд Жанны; черный чемоданчик; и опять густая темная вода, с ярко прочерченной по ней лунной дорожкой.
Вдали в море раздается гудок баркаса. Я все сделала хорошо, правильно, успокаиваю я себя, но у меня осталось еще одно, последнее на сегодня, но очень немаловажное дело.
С трудом поднявшись, я иду в гостинную, открываю ящик комода, достаю и включаю мобильный телефон. Пара звонков пластмассовым голосом (разумеется, я никому не сказала, что случилось со Стасом, у меня просто не достало на это сил) и на бумажке передо мной чернеют цифры телефона Тащерского. Написанные жирным простым карандашом, тем самым, моим любимым, который я использую для эскизов в своем блокноте. На седьмой цифре карандаш неожиданно скользнул в сторону и сломался. Чересчур толстый черный след резко утончается к концу и обрывается у края листа. Оставшиеся три цифры криво нацарапаны обломком, из-за чего в целом запись выглядит слегка неровной, неоднозначной, взъерошенной.
Я выхожу на террасу. На краю крыши вверх головой замерла летучая мышь. Цепкие лапы, увенчанные омерзительными когтями, мертво впились в балку, один глаз как будто подмигивает. Показалось? Нет, веко снова качнулось вверх-вниз, а на морде появилось что-то вроде оскала. О, я отлично ее понимаю! Я чувствую, я знаю, почему она прилетела и чего от меня хочет! Я должна забрать себе деньги и осуществить задуманный Стасом побег. Чертово исчадие тропического ада давно этого жаждет, она намекала на это еще там, кружа над нами в ту ночь, у Стаса в пещере. Я нелепа, я сопротивляюсь очевидному, я идиотка. Об этом же говорила и Жанна. Это так просто. Деньги
Я прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, нащупать росток этой мысли в самых дальних и темных закоулках сознания. Порой там обнаруживаются такие сюрпризы, только загляни! Но нет, росток выглядит не моим, это кукушкин подкидыш, чертами он смахивает на Стаса, возможно, на Жанну, но это явно не мое чадо. Хотя, справедливости ради надо отметить, что никакой жалости к ограбленному Тащерскому во мне также не сыскалось. Того, что деньги достались ему честным путем, я, разумеется, даже не предполагаю. Я решаю поиграть с огнем и слегка дать волю фантазии. Теоретически… я могу забрать чемоданчик из-под ванной и… И что ждет меня впереди? Я никогда не смогу ни вернуться в Москву, ни даже остаться на «Вилле Пратьяхаре». Меня ждет только одиночество и бега. У меня, конечно, будет другая вилла, и, скорее всего она будет настоящая, белая с голубым бассейном, и тоже в каких-нибудь тропических широтах, от которых меня уже мутит, но вот не испугаются ли ящерки приходить в такое великолепие, еще неизвестно. Виллу эту можно будет уже смело называть дурацкими распространенными названиями навроде «Ласточкино гнездо» или еще правдивее и проще – «Жизнь тупо удалась», – потому что никакой пратьяхары мне больше не видать. О пратьяхаре вообще можно будет смело забыть. Раз и навсегда. Я усмехаюсь. Интересно, каким бы названием для виллы разродился Петровский, спроси его кто-нибудь об этом за минуту до того, как он шагнул в окошко? Хотя людям свойственно отрицать факты, разрушающие их стройную картину мира, в которой деньги неизбежно обязаны приносить счастье, и в то, что это не был несчастный случай, кроме меня никто так никто никогда и не поверил.
В тоске я оглядываю облупившуюся штукатурку на стенах дома, разбухшие и скрипящие ставни, линялые, а когда-то радостно-голубые буквы на дощечке с названием.
– Кыш, дрянь! Пошла отсюда! – цыкаю я на мышь.
Она взмахивает перепончатыми крыльями, делает два круга, и, разочарованно присвистнув, улетает в темноту.
Я смотрю на бумажку с криво усмехающимися цифрами и набираю номер. В Москве, приходит мне в голову, как раз время ужина, и радостная весть застанет Тащерского где-нибудь в ресторане, в самый раз под водочку. За окном, наверное, хлопьями сыпется снег, наметая сугроб на крыше его джипа или на чем там ему положено ездить, а неподалеку топчется, от холода стуча нога об ногу, ливрейный холуй с веником – соскребать снег с машин состоятельных клиентов.
