Лачуга снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой — натянутой, как струна, готовая лопнуть. Марта, разбуженная шумом, сидела на своём матрасе, прижимая одеяло к груди. Её глаза, широко раскрытые от испуга, блестели в тусклом лунном свете. Она смотрела то на Илая, всё ещё стоящего у двери с винтовкой в руках, то на Венса, который так и не сдвинулся с места у стены. Винделор шагнул к ней, его шаги были мягкими, но твёрдыми, словно он старался не спугнуть эту хрупкую тишину.
— Достопочтенная Марта, — начал он, опустившись на одно колено перед ней, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась искренняя теплота. — Прошу простить за этот инцидент. Мы покидаем ваш дом и ваш город. Спасибо за приют. Надеюсь, это поможет вам решить ваши проблемы, возникшие из-за нас.
Он протянул руку, и в его ладони блеснули две монеты «Тридцать первого» — потёртые, но тяжёлые, с выгравированным знаком старого порядка. Марта замялась, её пальцы дрогнули, но она приняла их, сжав в кулаке. Её губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но вместо этого лишь кивнула, опустив взгляд. Винделор поднялся, бросив последний взгляд на Венса, который всё ещё молчал, и повернулся к Илаю.
— Пора, — коротко сказал он.
Илай кивнул, не говоря ни слова. Он закинул винтовку за плечо, сунул ключи от фургона в карман и шагнул к выходу. Винделор последовал за ним, и дверь лачуги скрипнула, закрываясь за ними, как точка в этой мрачной главе. Холод ночи ударил в лицо, острый и пронизывающий, но он казался почти освежающим после душной тяжести внутри.
Они шли по спящему городу молча, их шаги гулко отдавались на растрескавшихся плитах мостовой. Улицы были пусты, лишь ветер гонял клочья пыли да редкие тени шевелились в переулках. Фонари, давно погасшие, торчали вдоль дороги, как скелеты забытого мира. Винделор смотрел по сторонам, и в этом ночном настроении — в тишине, нарушаемой лишь скрипом ставен да далёким воем ветра, — он уловил что-то знакомое. Это напоминало родной город Илая: тот же унылый покой, та же тень былого, что цеплялась за каждый угол. Он хотел сказать об этом, но Илай шёл впереди, сгорбившись, и Винделор решил оставить слова при себе.
У фургона Ролта, припаркованного у обочины, они остановились. Машина была старой, с облупившейся краской и вмятинами на бортах, но выглядела крепкой. Винделор забрался на водительское сиденье, вставил ключ в зажигание и повернул. Мотор кашлянул, заурчал, оживая с неохотой, но ровно. Илай задержался снаружи, его взгляд скользнул в тёмный переулок напротив. Оттуда донёсся шорох — слабый, но настойчивый, как будто кто-то копошился в мусоре.
Из тени вынырнул серый щенок — худой, с облезлой шерстью и торчащими рёбрами. Он замер, глядя на Илая большими, блестящими глазами, а затем осторожно, мелкими шажками, двинулся к нему. Хвост дрогнул, но неуверенно, словно щенок сам не знал, стоит ли доверять. Илай смотрел на него сверху вниз, его лицо смягчилось, но в уголках губ осталась усталость.
— Ты тоже хочешь отсюда убраться? — пробормотал он, тяжело вздохнув. Затем кивнул в сторону фургона, где открытая дверь салона зияла тёмным проёмом. — Запрыгивай.
Щенок тявкнул — тихо, почти жалобно — и, помедлив, вскарабкался внутрь, цепляясь лапами за ржавый порог. Илай забрался следом, захлопнув дверь с глухим стуком. Винделор бросил на него короткий взгляд через плечо, но ничего не сказал. Мотор загудел громче, фургон тронулся, и город остался позади — тёмный, спящий, с его ветхими лачугами и призраками прошлого.
Щенок устроился у ног Илая, свернувшись в комок, и тот положил руку ему на голову, почти машинально. За окнами мелькали тени, ночь тянулась бесконечно, но в этом движении, в урчании мотора, было что-то похожее на обещание — слабое, но живое.
Дорога стелилась под колёса фургона, узкая и разбитая, с выбоинами, которые заставляли машину подпрыгивать, а щенка — скулить от неожиданности. Ночь за окнами была густой, как чернила, и только фары выхватывали из темноты куски растрескавшегося асфальта да редкие силуэты мёртвых деревьев, что торчали вдоль обочины, словно часовые забытого мира. Внутри фургона пахло ржавчиной и старой кожей, а слабое тепло от мотора едва пробивалось через холод, который, казалось, сочился из самой земли.
Илай смотрел в окно, но видел только своё отражение — бледное, с тёмными провалами глаз. Он чувствовал, как усталость сжимает его виски, как каждый толчок фургона отдаётся болью в затёкших мышцах. Щенок у его ног шевельнулся, ткнувшись холодным носом в ладонь, и Илай машинально почесал его за ухом. Это было первое живое тепло, которое он ощутил за последние дни, и оно, как ни странно, принесло слабое облегчение.
Винделор вёл фургон молча, его руки крепко сжимали руль, а взгляд был прикован к дороге. Но тишина между ними не была пустой — она была наполнена невысказанными мыслями, вопросами, которые никто не решался задать. Винделор бросил короткий взгляд на Илая, заметив, как тот гладит щенка, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
