Когда Рафаэлю ничего больше не оставалось сообщить, вс юнцы вернулись въ «Собраніе», не простившись съ нимъ. Разъ ихъ любопытство было удовлетворено, какое имъ было дло до рабочаго, для котораго они такъ поспшно повставали изъ-за стола.
Надсмотрщикъ пустилъ свою лошадь галопомъ, желая какъ можно скоре добраться до Марчамало. Марія де-ла-Лусъ не видла его въ теченіе двухъ недль и встртила его непривтливо. Также и до нихъ дошла преувеличенная разными пересудами всть о случившемся въ Матансуэл.
Приказчикъ качалъ головой, порицая происшествіе, и дочь его, воспользовавшись тмъ, что сеньоръ Ферминъ вышелъ на нкоторое время, накинулась на своего жениха, точно одинъ онъ былъ отвтственъ за скандалъ, случившійая на мыз. Ахъ, проклятый! Вотъ почему онъ столько времени не прізжалъ на виноградникъ! Сеньоръ возвращается снова въ прежнимъ своимъ нравамъ веселаго кутилы и превращаетъ въ домъ безстыдства эту мызу, о которой она мечтала, какъ о гнздышк чіистой, законной любви.
— Молчи, безсовстный. He хочу слышать твоихъ оправданій, я знаю тебя…
И бдный надсмотрщикъ почти что плакалъ, оскорбленный несправедливостью невсты. Обращаться съ нимъ такъ, посл испытанія, которому его подвергло пьяное безстыдство Маркезиты, о чемъ онъ умалчивалъ изъ уваженія къ Маріи де-ла-Лусъ. Онъ оправдывался, указывая аа свое подчиненное положеніе. Вдь онъ же не боле, ккжъ только слуга, которому приходится закрывать глаза на многія вещи, чтобы не лишиться своего мста. Что могъ бы сдлать ея отецъ, еслибъ владлецъ виноградника былъ бы такимъ же кутилой, какъ его господинъ?…
Рафаэль ухалъ изъ Марчамало, нсколько утишивъ гнвъ своей невсты, но онъ увезъ въ душ, словно острую боль, ту суровость, съ которой простилась съ нимъ Марія де-ла-Лусъ. Господи, этотъ его сеньорито! Сколько непріятностей доставляютъ ему его развлеченія!.. Медленно возвращался онъ въ Матансуэлу, думая о враждебномъ отношеніи къ нему поденщиковъ, объ этой двушв, быстро гаснувшей, въ то время какъ тамъ, въ город, праздные ліоди говордли о ней и о ея испуг съ громкимъ смхомъ.
Едва онъ сошелъ съ лошади, какъ увидлъ Алкапаррона, скитавшагося съ безумными жестами по двору мызы, словно обиліе его горя не уживалосъ подъ крышей.
— Она умираетъ, сеньоръ Рафаэль. Уже недлю мучается она. Бдняжка не можетъ лежать, и день и ночь сидитъ вытянувъ руки, двигая ими вотъ такъ… такъ, точно она ищетъ свое здоровьице, навсегда улетвшее отъ нея. Ахъ, бдная моя, Мари-Крусъ! Сестра души моей!..
И издавалъ онъ эти возгласы точно ревъ, съ трашческой экспансивностью цыганскаго племени, которое нуждается въ свободномъ пространств для своихъ горестей.
Надсмотрщикъ вошелъ въ людскую и прежде, чмъ добратъся до кучи лохмотьевъ, которую иредставляла изъ себя постель больной, онъ услышалъ шумъ ея дыханія, словно болзненное пыхтніе испорченнаго раздувальнаго мха, которымъ расширялся и сокращался несчастный реберный ацпаратъ ея груди.
Чувствуя, что задыхается, она съ дрожью смертельнаго томленія разстегивала рваный свой корсажъ, обнажая грудь чахоточнаго мальчика, близны жеванной бумаги, безъ другихъ признаковъ своего пола, кром двухъ смуглыхъ шариковъ, ввалившихся посреди ея реберъ. Она дышала, поворачивая голову туда и сюда, точно желая вобрать въ себя весь воздухъ. Въ нкоторыя минуты глаза ея расширялись съ выраженіемъ ужаса, точно она чувствовала прикосновеніе чего-то холоднаго и незримаго въ сжатыхъ рукахъ, которыя она протягавала передъ собой.
Тетка Алкапаррона питала уже меньше увренности въ выздоровленіи ея, чмъ въ начал ея болзни.
— Еслибъ она толъко могла выкинуть изъ себя все это дурное, что у нея внутри! — говорила; она, глядя на Рафаэля.
И вытарая холодный и липкій потъ съ лица больной, она ей предлагала кувшинъ съ водой.
— Пей, дитія души моей! Блая моя голубка!..
И несчастная голубка, раненая на смерть, глотнувъ воды, высовывала языкъ, касаясь имъ своихъ синихъ губъ, словно желая продлить ощущеніе прохлады; свой сухой языкъ, выжженный, цвта варенаго бычачьяго языка.
По временамъ шумное дыханіе ея прерывалось сухимъ кашлемъ и выплевываніемъ мокроты, окрашенной кровью. Старуха качала головой. Она ждала нчто черное, ужасное, цлые ручьи гнилости, которые выходя унесли бы съ собой и всю болзнь двушки.
Надсмотрщикъ сообщилъ тетк Алкапарронъ о пяти червонцахъ, которые онъ иметъ передатъ ей по приказанію хозяина, и глаза цыганки просвтлли.
— Да, донъ-Луисъ истинный кабальеро! Всему причной лишь злая судьба двушки, несчастная случайность. Пустъ Богъ вознаградитъ сеньорито!..
И старуха отошла отъ постели больной, чтобы проводить надсмотрщика до дверей, бормоча похвалы хозяину, спрашивая, когда ей можно явиться къ Рафаэлю получить деньги.
