Уже на выходе, почувствовав чей-то взгляд, Яков обернулся — в нескольких шагах от него стоял бледный монашек в черной рясе. Кажется, уже видел его… Но где? И вдруг вспомнил, словно на белом листе проступил водяной знак: монашек следовал за ним из комнаты в комнату — то ли человек, то ли тень… Уже не оглядываясь, Яков дошел по Эмек Рефаим до конторы. Плевать он хотел на эти шпионские игры! Тем не менее назавтра, (поскольку Генриха на месте не оказалось), Яков, докладывая, сообщил и о монашке. Генрих фыркнул и раздраженно выкрикнул, что «надо торопиться, поторапливаться надо!», хотя Яков был совсем не при чем.
В следующую ночь архаровцев направили к собору с заданием овладеть им, так как ключей от его дверей у Генриха не имелось — по-видимому, они канули в Лету вместе с отцом Феодором. Операция была непростой — собор расположен вблизи от полицейского участка, и взлом дверей, даже при наличии официальной бумаги на руках, не поощряется властями. Поэтому, как позже поведали архаровцы, им пришлось сначала кокнуть лампочку фонаря, расположенного рядом со входом в собор, и только потом приступить к делу…
Замок заржавел, дверь не поддавалась. Отмычки, заботливо приготовленные заранее, не помогали. А тут еще патруль, совершая рутинный обход площади, едва не натолкнулся на архаровцев. Тянуть больше было нельзя. Тогда-то в ход и пошел ломик. Прикрыли дверь, чудом висевшую на одной петле, и остались сторожить, прикорнув на широкой скамье, что находится в галерее у входа в зал. И правильно сделали, ибо приоткрылась в полночь дверь, и тень проскользнула в нее. В этот момент архаровцы дремали, утомленные работой. Случай или Бог помог им — сказать трудно. Но в последний момент, почувствовав опасность, открыл глаза, и вовремя открыл: прямо над ним стоял некто с рукой, воздетой вверх, и размозжил бы архаровцу голову тяжелым предметом (оказавшемся его же ломиком), если бы не закричал страшно архаровец — да так, что эхо пошло гулять по гулким пустотам. Тут и другой вскочил, метнулся на помощь другу… Выронив ломик, тень метнулась к двери, толкнулась в нее, сломанная створка соскочила, повисла поперек прохода. «Ааааа!..» — закричала тень и — скрылась из глаз.
Обо всем этом поведали Генриху и отцу Владимиру, явившимся утром на поле боя. Здесь же находился и Яков с папочкой подмышкой. И не зря, поскольку в самый ответственный момент врезки новых замков подвалил патруль, бумаги были извлечены и предъявлены начальнику патруля, ярко-рыжему британцу. И как пришел, так и ушел патруль, у которого и без этих русских дел хватало.
Между тем возникли откуда ни возьмись женщины в платочках и без — они стекались к собору, словно неслышная весть пронеслась по городу, и вот уже появились ведра и тряпки, и даже лестницы, устремленные вверх, к закоптелым и грязным окнам, чтобы обмыть и очистить их, чтобы Божий свет, наконец-то, во всей красоте своей был явлен всем… И уже ходил между бабами энергичный и строгий мужичок — руководил и покрикивал на них…
В ближайшее воскресное утро состоялась первая служба: бледный от поста отец Владимир, одетый в расшитый золотом белый стихарь, помавая кадилом, читал нараспев, ему вторил слаженный хор. Солнечные лучи согревали ожившую краску икон, сиял иконостас, и праздник не испортил даже откуда-то взявшийся служка с фиолетовым носом, сновавший между молящимися с большой медной кружкой на восстановление Храма.
Он лежит на кровати, почти сливаясь в своей больничной пижаме с серо-голубым одеялом. И такой же серо-голубой февральский день — за окном. Я сижу рядом и задаю ритуальные вопросы о том, как прошла ночь, по-прежнему ли болит ампутированная на прошлой неделе нога, и почему он не съел такие вкусные котлетки, которые мама вчера принесла ему? Он отворачивается и молчит… Мне становится стыдно, я умолкаю. И тогда он начинает спрашивать меня — да так дотошно и подробно, как никогда не спрашивал раньше. Его глаза за выцветшими ресницами разглядывают меня, словно видят впервые. И правда, столько лет прожили бок о бок, а он, похоже, так и не понял, что за странное существо породил на свет. Что ты делаешь? Пишу. Ну, пишешь, да… А что дальше? Это ведь не кормит… Я работаю! На такой работе ты долго не протянешь… Не знаю, как ты будешь дальше жить… Но видишь, как-то ведь получается! Скорбно качает головой. Ему невыносимо оставлять меня одного, вот такого, не умеющего — и, похоже, не желающего жить как все живут, как жил он сам… Неужели его сын не понимает, что именно такая жизнь — лучшая защита от невзгод?
Он умирает — стойко и тихо, до последней сознательной секунды не давая себе воли расслабиться. Так и существовал — стойко и тихо, безропотно тянул любую лямку, всегда был среди лучших… А что теперь? Вчера сказал, словно сознался в тайной слабости: не хочется просыпаться…
