Ото всего его облика исходило уже почти забитое ощущение… ощущение другого мира, с которым она, казалось, уже навсегда утратила связь. И она вдруг подумала, что этот человек принадлежит к тем, кому Марк — безуспешно — пытается подражать…
— Давайте где-нибудь посидим.
— У меня нет времени!
— О, кей…
Герда высвободила руку. Черная эмка тихо урчала на отливающем сталью мокром тротуаре.
— Позвольте, хотя бы, проводить вас.
— Не думаю, что вам требуется мое согласие!
Проговорил, понизив голос:
— Вы ведете себя неосторожно… Мне бы совсем не хотелось, чтобы вы оказались в… компрометирующей ситуации. Я хочу вам помочь, но моя власть небезгранична.
— Я не понимаю, о чем вы говорите! — Герда шагнула в сторону, но Стилмаунт удержал ее, схватив за рукав плаща.
— Держитесь подальше от ваших друзей-авантюристов. Слышите? Вы подвергаете себя опасности!
Дернула руку, вырвалась, заспешила, скользя по мокрым камням Взлетела на крыльцо банка, с размаху толкнула дверь, едва не сбила какого-то араба… И лишь очутившись в просторном гулком зале — оглянулась: Стилмаунт не шел за ней, она была одна.
Купил в бывшем магазине мара Меира пингвинское издание «Этики» Спинозы. Как всегда, долго рылся среди завалов — вдруг мелькнуло лицо на обложке… Рембрандтовский портрет молодого еврея в вытертой до проплешин бархатной шапке и желто-сером, давно утратившем натуральный цвет, сермяке… Но лицо — худое лицо с орлиным носом и бородкой, с пронзительно-печальным взглядом темных глаз — существовало отдельно от этого бутафорского костюма, этого времени… Мой двойник думал свою печальную думу, далекий от окружающей его, преходящей, тоскливо-страстной жизни. Кто знает, может быть, он и впрямь был среди нескольких учеников Спинозы, которые собирались в темной квартирке этого шлифовальщика линз, с безжалостной трезвостью размышлявшего об устройстве мироздания и человека… В спорах он участвовал мало — больше отмалчивался, покашливал, потирая слабую грудь. Но в нужный момент вступал, и тогда все умолкали, вслушиваясь в его ясную мерную речь. Мелкая стеклянная пыль кружила, посверкивала в дневном свете, проникавшем сквозь немытые окна. Он их не открывал.
Я купил книгу, скорее из-за названия и портрета на обложке, и вышел на улицу. Была пятница, но обычной радостной суеты не наблюдалось — вот уже неделю шла война. Она началась неожиданно, в несколько часов все вдруг переменилось — пламя восстало над Бейрутом, а небо заволокло черным дымом; тысячи беженцев в машинах, повозках, пешком, нагруженные скарбом, заполонили дороги, ведущие в центр Ливана. А на Север Израиля обрушились ракеты. Первые дни это было непривычно, дико: Хайфа под обстрелом? Маалот? Вся Верхняя Галилея?! Вот-вот ракеты достигнут Тель-Авива!
В эту пятницу я работал, и потому ровно в 10.30 занял свой пост у ворот ресторана. Запихнул под пластмассовый стул рюкзачок с купленной книжкой, достал пистолет, сунул за пояс… Из-за угла дома, где был вход на кухню, доносился голос диктора — звучала арабская речь. Обычно они слушали свою протяжную монотонную музыку, да и то включали ее только тогда, когда выходили перекурить и выпить чашечку кофе. Теперь же радио говорило весь день. Стенли приказывал, даже ругался — ничего не помогало. Он уходил, и радио включали снова. Молодой Фаяд, убираясь во дворе, пританцовывал, поводил плечами, глаза его нехорошо поблескивали… Я стал опасаться, что он попытается выхватить у меня из-за ремня пистолет, и потому стал носить его ближе к животу, так, чтобы все время чувствовать его холодную гладкую тяжесть.
Вот и сегодня, когда вышел Фаяд, я встал так, чтобы не оказаться к нему спиной. Напевая и пританцовывая, он убирал вчерашний мусор — вдруг остановился, проговорил, ткнув пальцем в сторону соседнего нежилого дома: «А здорово бы было, если бы ракета попала вон туда! — и, довольный, засмеялся. — Был бы большой балаган!» «Но она может промахнуться и прямиком угодить в вашу кухню!» — сказал я прежде, чем успел подумать. Его рот скривился — глаза сверкнули… По-видимому, эта мысль не приходила ему в голову. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга… Повернулся, ссутулился; волоча метлу, скрылся за углом.
В обычную пятницу посетителей бывает много, но в этот раз Стенли отпустил меня уже через два часа. В глубине ресторана Лена и Итамар гремели стульями. Стенли, разговаривая с ней, смотрит куда-то вбок, отдает приказы отрывисто и сухо. Может быть, он и сам бы отказался от нее, да официантов хороших мало. А Лена — о, да — Лена умеет работать!
