— Он сказал, чтобы я держалась подальше от своих друзей… друзей-авантюристов. Так он выразился. А то у меня могут быть неприятности.
Его лицо вдруг постарело, опало клочковатой кожей.
— Это предупреждение…
— Конечно!
— Ты не поняла… Это предупреждение, скорее, мне, чем тебе.
— О чем?
— О том, что должно случиться.
— Я устала от твоих загадок! И откуда он мог знать, что сегодня ты придешь ко мне?
— Это можно было предположить… Я ведь купил подарок… Похоже, он знает лучше меня, что я буду делать…
Его ускользающий взгляд обрел твердость. Он, словно, впервые увидел ее — сидящую напротив него в светлом ситцевом фартуке, с длинными медвяными волосами, волнами спадающими на узкие плечи.
Вскочила, торопливо развязала фартук, бросила на стул. Отошла к окну.
Так она стояла, отвернувшись, ожидая, что он подойдет. Но ничего не произошло. В окне посверкивала лампочка. Казалось, она висела на ветвях пихты — по ту сторону стекла.
— Тебе надо где-то скрыться, — сказал он.
Обернулась.
— Я никуда не пойду! Это мой дом!
Встал, наконец; подошел, дотронулся ладонью до плеча…
— Поверь мне, это очень опасно.
Дернула плечом.
— Нет!
Обнял ее, и она почувствовала все его тело, охватившее, втянувшее ее в себя…
— Не надо так… Кто знает, что ждет нас завтра.
Повернулась, положила руки ему на грудь — то ли отталкивая, то ли привлекая…
— Я тебе и впрямь нужна?
— Разумеется! Подумай, где бы ты могла переждать… хотя бы, несколько дней.
— Это так важно?
— Очень.
Они по-прежнему стояли у окна, и лампочка посверкивала за стеклом, в глубине ветвей и ночи.
— Думаю, мар Меир сможет пустить меня… Он живет один… Я не очень его стесню.
— Он милый… Не возвращайся завтра домой. Хорошо?
— Да…
Он поцеловал ее в щеку — как ребенка. Снял руки с плеч.
— Я должен идти.
— Сейчас?!
Кивнул головой. Натянул пиджак, надел шляпу.
— Ты обещала, слышишь?
Она молчала.
— Я хотел остаться. Прости… Но я не могу подвергать тебя опасности… В любом случае — не паникуй и не отчаивайся… Я сам найду тебя.
Открыл дверь — исчез в ночи.
Я открыл глаза. Прямо передо мной в окне на фоне темно-фиолетового неба ярко горела звезда. Странно — раньше я не замечал ее… Или может быть, своими неведомыми, теряющимися во Вселенной путями она добралась, наконец, и до моего дома? Когда я впервые узнал о звездах? Это ведь должно было когда-то произойти… Да, конечно, в кинотеатре — летнем кинотеатре под открытым небом. Показ почему-то задерживался. Я сидел, прижимаясь к ней, чувствуя ее успокоительно-знакомый запах. Взглянул вверх — и увидел ночное небо, все в южных, крупных и ярких звездах. Никогда оно еще не казалось мне таким огромным, пугающе-прекрасным… И она сказала, что это такие пылающие шары. И они так от нас далеко, что свет идет к нам миллионы лет. Пока он домчится до нас, звезда, может быть, уже погаснет. Так что, вполне возможно, мы видим свет мертвых звезд. Я еще крепче прижался к ней. А папа сказал: «Тея, зачем ты пугаешь ребенка?» Он сидел по другую сторону от нее — как всегда отрешенно-молчаливый. А если и говорил, то только чтобы сделать замечание.
Залман-Залман, вот я и живу без тебя… Где ты сейчас? Уж точно, не в каменистой этой почве, на горе Гиват-Шауль, где запорошенные землей глаза уже не могут видеть свет мертвых звезд.
Вдел ноги в тапочки, прошлепал на кухню, открыл крышку чайника, налил воду, закрыл крышку, нажал на кнопку… И у меня есть своя орбита, и я кружу и кружу по ней. Только со временем она словно стягивается в точку. Как-будто сама моя жизнь удаляется от меня, и все, что произошло и еще произойдет, становится — почти — неразличимо.
Вода вскипела. Бросил в кружку пакетик чая, добавил кипятку (чай кончается, надо купить новую коробку, не забыть, ведь завтра — пятница). Да… Я ведь хотел съездить к ней, в ее старушечью комнату со старыми фотографиями на стенах, с мебелью, стоящей на тех же местах, что и при Залмане, будто прикрученной к полу, нельзя переместить ни на сантиметр, а то — того и гляди — всё рухнет.
В спальне натянул рубашку (здесь по ночам даже летом холодно), вернулся на кухню, сел у стола, пригубил чай… Вчера позвонил Тане. Захотелось услышать ее голос. Он не изменился, хотя она сама стала другой. Черты лица расплылись, и уже с трудом верится, что когда-то тонкая шея гордо несла точеную головку с тяжелым пучком каштановых волос. В последние годы в основном говорили о Кате, которая почему-то рвется назад… И что делать? Непонятно! В конце концов она уехала… Обсуждала мы и подружек с таниной работы. А все духовные поиски Тани, эти детские погремушки русской интеллигенции, свелись к покупке грошовых брошюр по скорейшему спасению души… Эти брошюры вытеснили с ее полки те книги, которые она со страстью покупала и обменивала на черном рынке советской эпохи.
А рядом — муж, который все пишет что-то и думает о чем-то своем, и это раздражает все больше и больше… Время подводить предварительные итоги. И они неутешительны.
