И онъ ничего болѣе не сказалъ ей до самаго обѣда. Мистеръ Паллизеръ былъ высокій, худощавый мужчина. На видъ ему казалось не болѣе тридцати лѣтъ; съ перваго же взгляда въ немъ нельзя было не признать джентльмена, но вообще наружность его не представляла ничего замѣчательнаго. У него было одно изъ тѣхъ лицъ, которыя вы двадцать разъ можете увидѣть и позабыть. А между тѣмъ, разбирая черты этого лица по-одиночкѣ, вы убѣждались, что въ нихъ много хорошаго; форма лба изобличала умъ, въ очертаніи губъ высказывался энергичный характеръ. Наконецъ, глаза его, хотя ихъ и нельзя было назвать блестящими, всегда свѣтились какою нибудь мыслью. Но контуръ лица, чрезвычайно тонкій, не имѣлъ никакого значенія, тѣмъ болѣе, что мистеръ Паллизеръ не носилъ даже бороды, которая могла бы придать ему сколько нибудь рельефности. Но мистеръ Паллизеръ былъ не изъ тѣхъ людей, которые разсчитываютъ на свою наружность для упроченія ея собою виднаго положенія въ свѣтѣ. Не въ томъ состояла завѣтная мечта его честолюбія, чтобы на него глядѣли, а въ томъ, чтобы про него читали въ газетахъ. Объ немъ поговаривали, что онъ будетъ канцлеромъ казначейства, но никому и въ голову не приходило намекнуть, что недостатокъ замѣчательности въ его наружности помѣшаетъ ему занять эту должность.
-- Что гости еще въ разбродѣ? спросила у него жена.
-- Мужчины еще не возвращались съ охоты, по крайней мѣрѣ мнѣ такъ кажется; а дамы, если не ошибаюсь, катаются. Впрочемъ я никого не видалъ съ самой той поры, какъ ты уѣхала.
-- Я такъ и знала. Ему, Алиса, вѣчно недосугъ видѣться съ кѣмъ бы то ни было. Однако, милая, пойдемъ на верхъ. Я распорядилась, чтобы намъ подали чай въ мою уборную, такъ какъ я думаю, что вы не захотите прямо съ дороги отправиться въ гостиную. Я думаю, вы умираете съ голоду. Если вы не хотите переодѣваться двадцать разъ, то можете просидѣть на верху у камина до самаго обѣда.
И она побѣжала на верхъ, куда за ней послѣдовала и Алиса.
-- Вотъ моя уборная, а вотъ, на-искосокъ, и ваша комната. Окна у васъ прямо выходятъ въ паркъ. Но пойдемте во мнѣ, я покажу вамъ изъ своего окна развалины аббатства.
Алиса послѣдовала за лэди Гленкорою черезъ корридоръ и очутилась въ комнатѣ, которую та называла своей уборной. Нельзя было вообразить ничего роскошнѣе этого маленькаго убѣжища: оно было заставлено самыми красивыми столиками, самыми покойными креслами; на этажеркахъ красовались самыя прихотливыя бездѣлки изъ стариннаго фарфора. Всюду глазъ встрѣчалъ самые веселые цвѣта; потолокъ былъ разрисованъ нимфами, на дверяхъ виднѣлись купидоны.
-- Не правда ли, здѣсь очень мило? спросила лэди Гленкора, живо обернувшись въ Алисѣ. Я называю эту комнату своей уборной для того только, чтобы отдѣлаться отъ непрошенныхъ посѣтителей; но мыло и щетки припрятаны у меня въ другой маленькой комнаткѣ, а платья... ну, платья-то мои вездѣ, кажется, валяются, только здѣсь нѣтъ ни одного. Не правда ли, здѣсь мило?
-- Очень мило.
-- Эту комнату отдѣлывалъ самъ герцогъ; у него много вкуса въ этихъ вещахъ. Мистеръ Паллизеръ, тотъ совсѣмъ другое дѣло; въ его глазахъ уборная -- неболѣе какъ уборная, спальня, просто спальня. Для него красота послѣднее дѣло, даже въ женѣ, иначе онъ не женился бы на мнѣ.
-- Вы не сказали бы этого, если бы въ самомъ дѣлѣ такъ думали.
-- Право не знаю. Порою, глядя на себя, когда мнѣ случается быть самой собою, безъ всѣхъ этихъ прикрасъ и кривляній, я готова подумать, что безобразнѣе меня молодой женщины не бывало подъ луною. А лѣтъ черезъ десять я буду безобразнѣйшей въ мірѣ старухой. Повѣрите ли, волосы мои уже теперь начинаютъ сѣдѣть, а мнѣ еще нѣтъ двадцати одного года. Посмотрите!-- и она приподняла прядь своихъ кудрей надъ самымъ ухомъ.-- Впрочемъ, мнѣ остается одно утѣшенье, что онъ не обращаетъ вниманія на красоту. Сколько вамъ лѣтъ?
-- Мнѣ за двадцать за пять, отвѣчала Алиса.
-- Какой вздоръ! Въ такомъ случаѣ я жалѣю, что спросила у васъ.
-- Вотъ это ужь подлинно вздоръ. Съ какой стати стану я стыдиться своихъ лѣтъ?
-- Не знаю, право, только другіе стыдятся. А я никакъ не воображала, чтобы вы были такъ стары. Мнѣ двадцать пять лѣтъ кажется ужь Богъ знаетъ какою старостью. Конечно, если бы вы были замужемъ, еще это было бы ничего; только вы врядъ ли выйдете замужъ.
-- А можетъ быть, когда нибудь и выйду.
-- Конечно выйдете. Какъ вы тамъ ни бейтесь, а должны будете уступить. Они васъ пересилятъ. Вашъ отецъ на васъ раскричится, лэди Мэклеодъ будетъ читать вамъ нравоученія, лэди Мидлотіанъ накинется на васъ, какъ, бѣшеная вошка.
-- Я ни капли не боюсь лэди Мидлотіанъ.
-- Не говорите, милочка; я знаю, что это такое, когда на васъ накинутся со всѣхъ сторонъ. Мы съ негодованіемъ говоримъ о французахъ, которые выдаютъ замужъ своихъ дочерей, все равно какъ продали бы поле или домъ; а сами будто мы не то же самое дѣлаемъ? Когда всѣ они примутся пилить васъ не на шутку, что тутъ прикажете дѣлать? Какая же дѣвушка устоитъ противъ этого?
-- Думаю, что я съумѣю устоятъ.
